Концепция Поршнева

(автор: gest)

Всё начинается с концепции антропогенеза советского историка Бориса Фёдоровича Поршнева.
В чём её суть?

Согласно Поршневу, главная загадка и противоречие антропогенеза состоит в том, что люди произошли не от животного,  а от антиживотного — и античеловека.

Дальними предками людей были всеядные падальщики-трупоеды, которые подчищали добычу за крупными  хищниками. Не имея настоящих когтей и клыков, эти доразумные приматы использовали каменные ножи  для разделки туш и раскалывания костей. Обработка камня была рефлексом, а не сознательной  деятельностью.

Инстинкт подражания, весьма заметный у обезьян, у австролопитеков развился ещё больше, вплоть до  масштабов, угрожающих выживанию вида. Соответственно, развивалось умение блокировать как  инстинктивное подражание, так и любое другое действие, вызывая парадоксальную реакцию (вместо естественной реакции на внешние раздражители). Поршнев  назвал это явление «интердикцией». Он посвящает данной концепции немало страниц, считая, что  именно эти способности стали первой предпосылкой развития разума. Я не буду пытаться пересказать  всю цепочку его рассуждений, но выводы он делает тоже достаточно… парадоксальные.

Прямоходящий примат должен был научиться жить среди хищников и крупных травоядных, чтобы всегда  иметь источник относительно свежего мяса. Необходимо было слиться со средой, не вызывая у  животных ни страха, ни агрессии. И тут на помощь пришла природа.

Благодаря стремлению подражать окружающему миру, предок человека превратился в великого  пересмешника. По мысли Поршнева, речевой аппарат развился раньше речи, для имитации звуков,  издаваемых животными. Естественный отбор усовершенствовал эту способность. В нужный момент  подавая определённые сигналы голосом, жестами или даже взглядом, прачеловек научился — пока ещё  бессознательно! — вызывать у животных парадоксальную реакцию, парализуя или даже навязывая им  нужное поведение. На заре своего существования, человек действительно знал язык зверей и птиц,  что позволило  вступить с ними в своеобразный симбиоз, расселиться по самым разным ареалам.

Именно поэтому, пишет Поршнев, многие животные до сих пор инстинктивно обходят человека стороной  и не могут выдержать его взгляд, а заодно легко приручаются и подвергаются дрессировке. Поршнев  далее намекает на особую связь прачеловека с дельфинами, но не раскрывает эту тему.

—————————————-———

Григорий стал читать вслух: «В пользу  самой возможности такого «сожительства» говорят разные  данные полевых  зоологов. Установление  контактности  исследователя с тем  или иным хищным  животным,  даже на простом  условнорефлекторном  уровне, оказывается возможным.  Так, в  южнотаежном  сибирском  заповеднике «Столбы»  сотрудница метеостанции настолько приручила одну  из страшных хищниц рысь, что та на зов своей  «хозяйки»  выбегает из  чащи и  сопровождает в  экскурсиях  по лесу не только ее,  но и ее гостей«.

«И?» — заметил Ивил, — «Женщина выбрала себе один из тотемов Светлой. Что здесь особенного?».

Григорий продолжил: «Опубликованы данные натуралистов о безопасном  длительном проживании их и  относительном контакте среди медведей, среди волков…»

«Медведи и волки — это распространённые тотемы», — уверенно кивнул Ивил. «Особенно волки. Хотя и  людей-медведей у вас в Росии немало».

«…Этот  результат  достигается только длительным  и осторожным общением, однако высшая  нервная деятельность человека  неизменно  берет  верх.  Кажется,  особенно легко  устанавливаются отношения полуприрученности с ирбисом (снежным барсом), который,  впрочем, и  вообще никогда не нападает на человека«.

«И тотемическим родством с крупными кошачьими никого не удивишь. Нет, не знаю как ты, или там  этот Поршнев, но я предпочитаю простые и реалистичные объяснения».

—————————————-———

Ладно. Казалось бы, прачеловек решил проблему выживания и пищевых ресурсов. Сложились все  предпосылки для превращения его в сверх-хищника, которым, де факто, и является современный хомо  сапиенс. Но у Поршнева, и это одна из главных его мыслей, предок человека не был и не мог быть  охотником! Он был падальщиком, которому инстинкт запрещал проявлять какую-либо агрессию по  отношению к другим животным, иначе бы они не позволили ему находиться рядом.

В итоге, во время очередного кризиса и вызванной им хронической нехватки продовольствия, пралюди  стали нападать на себе подобных — просто потому, что иные живые существа были для них абсолютным  и инстинктивным табу. Интердикция превратилась в оружие против себе подобных, каннибализм стал  фактором эволюции. Тут бы несчастные существа, созданные фантазией Поршнева, и вымерли, ибо вид  не может сущестовать, пожирая сам себя.

Но автор сделал хитрый ход. Популяция быстро разделилась на пожирателей и пожираемых, и  противоречие было снято. Хм. Специализированные падальщики выжили в условиях нехватки  продовольствия, потому что часть их стала высокоспециализированными хищниками, которые охотились  только на этих падальщиков? Честно скажу, я не вижу в этом особой логики. Ничего удивительного;  теория Поршнева была попыткой истолковать антропогенез в марксистском, диалектическом духе.

Предоставим слово самому Поршневу:

«Судя по многим данным, природа подсказала [палеоантропам] узкую тропу (которая, однако, в  дальнейшем вывела эволюцию на небывалую дорогу). Решение биологического парадокса состояло в  том, что инстинкт не запрещал им убивать представителей своего собственного вида. Экологическая  щель, какая оставалась для самоспасения у обреченного природой на гибель специализированного  вида двуногих приматов, всеядных по натуре, но трупоядных по основному биологическому профилю,  состояла в том, чтобы использовать часть своей популяции как самовоспроизводящийся кормовой  источник.

Выходом из противоречий оказалось лишь расщепление самого вида палеоантропов на два вида. От  прежнего вида сравнительно быстро и бурно откололся новый, становившийся экологической  противоположностью. Если палеоантропы не убивали никого кроме подобных себе, то неоантропы  представили собой инверсию: по мере превращения в охотников они не убивали именно палеоантропов.

Вполне «бессознательным» и стихийным интенсивным отбором палеоантропы и выделили из своих  рядов особые популяции, ставшие затем особым видом. Обособляемая от скрещивания форма,  видимо, отвечала прежде  всего требованию податливости на интердикцию. Это были «большелобые». У  них вполне удавалось подавлять импульс убивать палеоантропов. Но последние могли поедать часть  их приплода. «Большелобых» можно было побудить также пересилить инстинкт «не убивать», то есть  побудить убивать для палеоантропов как»выкуп»  разных животных, поначалу хотя бы больных и  ослабевших, вдобавок к прежним источникам мясной пищи. Одним из симптомов для стихийного отбора  служила, вероятно, безволосость их тела, вследствие чего весь  окрестный животный мир мог зримо  дифференцировать их от волосатых — безвредных и безопасных — палеоантропов…

Суть [обрядов инициации] состоит в том, что подростков, достигших половой зрелости  (преимущественно мальчиков и в меньшей степени — девочек), выращенных в значительной изоляции от  взрослого состава племени, подвергают довольно мучительным процедурам и  даже частичному  калечению, символизирующим умерщвление. Этот обряд совершается где-нибудь в лесу и выражает как  бы принесение этих подростков в жертву и на съедение лесным чудовищам. Последние являются  фантастическими замещениями некогда совсем не фантастических, а реальных пожирателей —  палеоантропов, как и само действие являлось не спектаклем, а подлинным умерщвлением.

Самки-производительницы, вероятно, давали и вскармливали немалое потомство. Что касается особей  мужского пола, их количество  могло быть много меньше для обеспечения производства обильной  молоди. Но вырастала ли последняя до взрослого состояния? Надо  думать, что этот молодняк,  вскормленный или, вернее, кормившийся близ стойбищ на подножном растительном корму до порога  возраста размножения, умерщвлялся и служил пищей для палеоантропов. Лишь очень немногие могли  уцелеть и попасть в число тех взрослых,  которые теперь отпочковывались от палеоантропов,  образуя мало-помалу изолированные популяции кормильцев этих палеоантропов».

Итак, современных люди действительно представляют собой одомашненный вид, который разводили их  древние родичи, неразумные палеоантропы. Отбор был как естественным — не вписавшихся в поворот  съедали — так и искусственным, палеоантропы позволяли размножаться только хилым безволосым  «умникам», так как «умники» были самыми внушаемыми. Но «умники» же научились противостоять интердикции,  используя зачатки воображения, чтобы отдавать приказы самим себе, что, в свою очередь, отменяло  любое внешнее принуждение. Развитый мозг оказался палкой о двух концах. «Слабовольных» съедали  первыми (впрочем, как и «буйных»), поэтому «внутренний голос» закрепился. В свою очередь,  вымирали с голода и палоантропы, не способные адаптироваться к запрету на интердикцию. Выжившие  освоили суггестию («внушение»), «интердикцию третьего уровня», отменявшую критику. (Поршнев  сравнивает это с последовательностью «нельзя»-«можно»-должно»; «внешний приказ», «внутренняя  отмена приказа», «внешний запрет сомневаться в приказах».) «Умникам» пришлось изобрести  контр-суггестию, из которой эволюционным путём развилась речь, рефлексия и разум. Так «умники»  вступили на путь, ведущий к неоантропу, человеку истинно разумному. Они могли подавлять свои  инстинкты, что позволило им стать охотниками (а позже — и убийцами), но стоило способности  непосредственно общаться с животными и птицами.

Не все «умники» выбрали этот путь. Небольшая группа так и не смогла развить в себе  контр-суггестию, но научилась копировать запретительные и повелительные команды палеоантропов, в  чём-то даже превзойдя их в искусстве суггестии. Об этих суггесторах Поршнев упоминает кратко,  буквально парой строк. Суггесторы не охотились, но заставляли других кормить себя. Уязвимые со  стороны палеоантропов, они защищали себя, скармливая им более развитых «умников», а заодно  питались крохами с каннибальского стола. Короче, это были прихлебатели, манипуляторы и паразиты.

Люди, начавшие осознавать себя людьми, заселили большую часть земного шара, пытаясь уйти от  власти палеоантропов и суггесторов. Точно по анекдоту: «Куда смотрите?» — «Пытаюсь понять, что  лучше» — «Ну, знаете, как говорится, хорошо там, где нас нет.» — «Вот я ищу, где вас нет!»  Изолированные группы людей изобретали собственный язык, чтобы перестать понимать соседей — непонимание защищало от суггестии. Чужаки, вызывали инстинктивное опасение. Любой незнакомец мог  оказаться нечеловеком, суггестором или кем-то похуже.

А потом, дойдя до краёв своего мира, люди двинулись обратно. И палеоантропы попали в собственную  ловушку — мощные, покрытые шерстью, они слишком напоминали животных, и почти ни в чём не  походили на людей. А зверей люди убивать научились, их ведь выводили в том числе и по этому  признаку. Контрсуггестия, способность к самовнушению, стала главным оружием неоантропов.

Это существо не похоже на нас, это нелюдь — копьём его!
Это существо похоже на нас, наверняка это оборотень, похититель душ — копьём его!
Этот человек совсем похож на нас, он ничем не отличается, но его язык — не наш язык, его племя — чужое племя. А значит, он тоже нелюдь — копьём его!

…С тех пор, человеку на войне было достаточно представить, что враги не люди, а нелюди.  Впрочем, Поршнев вроде намекает на то, что первые смертельные поединки проходили между мужскими  особями дочеловеческих стай по принуждению палеоантропов, которые подъедали образовавшиеся  трупы, заодно уменьшая численность самцов в популяции (самцов всегда сложнее контролировать).

«Если от современных войн с их сложнейшими классовыми, политическим, экономическими причинами  спуститься как можно глубже в познаваемое для исторической науки прошлое  в эпоху варварства, мы  обнаруживаем увеличивающееся там  значение не завоевания, а самого сражения, самой битвы. В  предфеодальные времена результат войны — это убитые люди, оставшиеся на поле брани… А в  глубинах первобытности и подавно не было  ни покорения туземцев завоевателями, ни обращения их в  данников, ни захвата у них территорий. На взаимное истребление выходили только мужчины…»

…По принуждению своих звероподобных повелителей.

==============

Переходим к Диденко. gilgamesch, которому я рассказывал эту историю, сразу почувствовал основную слабость концепции Поршнева, с художественной точки зрения. О каком отрицании первобытного каннибала можно говорить, если человек с самого начала не был его потомком, где здесь стержень всей мировой культуры? Какое бегство от античеловека и антизверя? Был страшный хищник, который ел людей, и наши героические предки его уничтожили. Пусть этот хищник был нам близкий родич, ну и что? Мы всё равно происходим от восторжестоваваших жертв, а не от истреблённых ими убийц.

Диденко убрал это противоречие. В девяностые годы он огляделся и возопил «как это истреблённых? да они тут повсюду!» Диденко поднял сюжет на новый уровень — последние из палеоантропов успели соблазнить первых человеческих женщин и получить от них здоровое потомство. Их дети были лишены шерсти, обладали развитым мозгом и могли освоить человеческую речь. Но с генетической и психической точки зрения это по прежнему были животные, хищники и убийцы.

Не могу не сказать о мифологической основе этого варианта, это ведь уже не язычество. К примеру, вспоминается еврейская легенда, по которой отцом Каина был не Адам, а Сатана, змей. Но в первую очередь я бы здесь упомянул возможную трактовку загадочной библейской фразы о Сынах Божьих, которые сошлись с дочерьми человеческими (Бытие, гл. 6:2). В этой трактовке (ей отдали дань и Вондел, и Мильтон), от Бога были потомки праведного Сифа, третьего сына Адама и Евы, а от человека —женщины из рода Каина.

По сути, данная легенда тоже была ответом на противоречие. В базовом мифе потомки Каина, великаны и исполины, погибли во время Потопа. В другом варианте базового мифа некоторые из них всё-таки выжили, породив разумных нелюдей, дотянувших до исторического времени. Тот же Грендель из сказания о Беовульфе назван потомком Каина.
Но. Если Каин был предком одних нелюдей, то как же его грех передался людям? С символической точки зрения, в какой-то момент кровь праведника Сифа и человекоубийцы Каина должна была смешаться. В этом трагедия человечества, мы не знаем, кто наш отец — Сиф или Каин, Бог или дьявол. («…Если бы Бог был Отец ваш, то вы любили бы Меня, потому что Я от Бога исшел и пришел; ибо Я не Сам от Себя пришел, но Он послал Меня. Почему вы не понимаете речи Моей? Потому что не можете слышать слова Моего. Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины» Иоанн, гл 8:42-44; см. также Мильтон, «Потерянный рай», книга 11; Вондел, «Ной».)

Но я попрошу вас отметить ещё один момент. В вышеупомянутой европейской легенде роль полов противоположна тому, что описано у Диденко.

В легенде яркие, красивые хищной красотой дочери Каина соблазняют высокодуховных праведников.
У Диденко либо несовершенные женщины предают высокодуховных, совестливых (и слабых!) мужчин, выбирая омерзительных хищников; либо порочные суггесторы соблазнают высокодуховных женщин-неоантропов. Это многое говорит о самом Диденко, да; но забавно, как древние палеоантропы у него ассоциируются исключительно мужскими особями, будто у них не было своих самок.

[В этом, кстати, есть своя логика. Палеонтропы, очевидно, вынуждены были селиться на большом расстоянии друг от друга, ведь каждому для прокорма требовалась довольно крупная группа «умников», а тем, в свою очередь, была необходима территория для охоты и собирательства. В итоге, самцы палеоантропов видели самок редко и нерегулярно. К тому же, за самками приходилось ухаживать, а женщин неоантропов можно было просто подманить и загипнотизировать. Сам Поршнев допускал возможность межвидового скрещивания между палеоантропами и неоантропами.

(…)

Да, та же Баба Яга вполне себе тянет на палеоантропа по Поршневу — живёт в лесу, управляет зверьми, подозревается в поедании детей. Но тут уже логика мифа диктует логику повествования. Если палеоантроп — Бог, леший, прямоходящий зверь и Великий Пан, то он самец.

Максимов пошёл ещё дальше, отожествив палеоантропа с Отцом-тираном по Фрейду. Впрочем, я не стал бы в это углубляться. С моей точки зрения, всё гораздо проще. Эдипов комплекс ⇒ революционный миф ⇒ теория Поршнева.]

Ладно. Итак, в рамках концепции Диденко, человечество представляет не единный вид хомо сапиенс, а три-четыре отдельных вида, способных к межвидовому скрещиванию, но различающихся поведением и устройством мозга. Будучи чокнутым интелем (да-да!), Диденко развил из этой концепции целую классификацию. Ведь мы, интели, обожаем классификации: хлебом нас не корми, а дай разбить человечество на разные группы.

Итак, по Диденко, т.н. люди бывают следующих видов:

Суперанималы, сверхживотные — это потомки тех самых хищных гоминидов, палеоантропов. Существа, помешанные на власти и насилии. Волки в человеческом обличьи. Именно они в первую очередь выявляются тестами на социопатию. (Если верить американской Википедии, согласно этим тестам, склонность к антисоциальному поведению присутствует у 5,8 процентов мужчин и 1,2 процента женщин. Это в среднем по популяции. В тюрьмах доля таких людей по понятным причинам может доходить до 75 процентов.)

Суперанималы — совершенно невменямые существа. Вменяемость, внушаемость, способность прислушиваться к чужим доводам и изменять своё поведение под влиянием окружающей среды является признаком разума, а с этим у суперанималов проблема. Благодаря особенностям своей психики, супераниамалы могут казаться бесстрашными, хотя более точными словами будут «безбашенные», «безумные» и «отмороженные». Суперанималам действительно плевать — эмпатия у них отсутствует, воображения не хватает. Все эти качества делают их прирождёнными лидерами :).

Гольян без переднего мозга выглядит, ест и плавает, как нормальный; единственный отличающий его поведенческий признак состоит в том, что ему безразлично, если никто из товарищей не следует за ним, когда он выплывает из стаи. Таким образом, у него отсутствует нерешительная «оглядка» нормальной рыбы, которая, даже если очень интенсивно плывет в каком-либо направлении, уже с самых первых движений обращает внимание на товарищей по стае: плывут ли за ней и сколько их, плывущих следом. Гольяну без переднего мозга это было совершенно безразлично; если он видел корм или по какой-то другой причине хотел куда-то, он решительно плыл туда — и, представьте себе, вся стая плыла следом. Искалеченное животное как раз из-за своего дефекта стало несомненным лидером.

Суггесторы — аморальные умники, шакалы. При этом, нередко демонстративные и артистичные. Но тоже хищные. Силой воли уступают суперанималам и подчиняются им (по меткому выражению Диденко, «молодец против овец, а на молодца — сам овца»). В традиционной банде вожак — всегда суперанимал, а его ближайшие приспешники — суггесторы. Как Табаки при Шерхане.

Суперанималы оказываются наверху при феодализме и в диктаторских режимах (теоретически), оставляя суггесторам сферу полезной властям религии или идеологии. А в современной политике доминируют именно суггесторы-демагоги.

Диффузный тип — люди вообще. Народ. Стадо. Трусливые и покорные всякой власти. В глубине души хорошие люди, если бы имели возможность проявить себя в этом качестве. А так — просто слабые, и пытающиеся выжить.

Неоантропы — высший тип диффузников, люди, способные к контрсуггестии, то есть иммунные к влиянию хищников. Обладают совестью и нравственным чутьём. Изобретатели этики.

Что здесь любопытно?

Во-первых, в отличие от Переслегина, Диденко сделал отдельный расклад по женским типам. Это я даже цитировать не буду, сами смотрите, кому интересно.

Во-вторых, Диденко раскрыл тему гибридов, смешанных типов. Помесь суперанимала с нехищным типом даёт картину типичного аристократического вырождения на протяжении нескольких поколений. Диффузно-суггесторские гибриды нередко оказываются творческими личностями, а также шизофрениками, клептоманами и эстетствующими пидорастами. У суперанимала и суггестора рождается монстр — бесплодный, физически уродливый маньяк, соединяющий зверинную жестокость одного родителя с циничным хитроумием второго, при этом заметно превосходя обоих.

Наконец, вспомним про теорию менталитетов.

У нас получится следующее. Первые два менталитета («доэтические») в общих чертах соответствуют суперанималам. Просто варвар — хищник и агрессор, а аристократ -— «утончённый агрессор» и дисциплинированный хищник. Так, похоже, считал и Ницше. (Аристократы в ходе исторического развития могут приобретать черты гибридных видов, становясь менее отмороженными.)

Диффузники — однозначные буржуа. Просто Диденко описывает их, как тупую массу, не затрагивая проблематику высших типов этой ментальности.

Неоантропы — интели-гуманисты, «интеллигенция», тут опять всё очевидно. Хоть выдирай целые куски на цитаты.

С суггесторами хитрее. Суггесторы -— это аморальные интели и аристократо-интели (артистичные и яркие суггесторы, трикстеры). Диденко всячески выпячивает вторых и замалчивает существование первых. Дело в том, что он сам — интель (хотя скромно называет себя представителем народа, диффузником), и, скажем так, суггесторы-интели представляют собой родню, которую Диденко признавать не хочет. Он отказывает суггесторам в разуме (связывая разум с этическим чувством и совестью), но проговаривается, записывая в суггесторы безответственных учёных, ставящих опыты на людях и изобретающих оружие массового поражения, а также церковных иерархов, проповедающих нетерпимость, и т.п.. Это всё интельские типажи. Он пишет, что суггесторы не бывают серыми кардиналами, но кто тогда ими бывает? Суперанималы вряд ли когда-либо соглашались стоять «в тени трона». В общем, суггестор можеть быть хитрым, как лиса, или умным, как уэллсовский осьминог, или идеологически подкованным, как большевистский агитатор, в общем, каким угодно; но в любом случае это циничный манипулятор без малейших признаков совести.

О суггесторах и неоантропах, как о двух архетипах интелей я планирую поговорить в грядущемпостинге, посвящённом данной ментальности.

Фррр. Ну, что ещё можно сказать? Теория Поршнева могла возникнуть только в СССР; концепция Диденко — только после распада Союза. С одной стороны, сохраняется мечта о светлом будущем, когда значительная часть людей станет неоантропами и неоантропы придут к власти, одновременно отменив власть, как таковую (а всех хищников куда-нибудь денут). С другой, Диденко полностью разрушает революционный миф. Поршнев ещё мог позволить себе считать, что живёт в неоантропном обществе, которое дальше всех зашло на пути освобождения от хищного наследия, и, видимо, надеялся, что его работы так и воспримут, в идеологически верном ключе.

[Цитируя послесловие: «Поршнев, безусловно, страдал, так сказать, профессиональной болезнью всякого «диахронического универсалиста» — очевидной для большинства современников переоценкой уровня прогрессивности той ступени развития, в которой он сам жил… Он и рисовал «утопию дальнейшего развития» СССР (и «социалистического лагеря» в целом), и «предъявлял ему свои требования и векселя», не избегая ни «восхвалений», ни «церемонных поклонов»… Разумеется, вызванные такой «болезнью» не вполне адекватные оценки общественного строя СССР нисколько не умаляют его заслуг в исследовании всей остальной истории — эти оценки составляют неизмеримо малую часть его творческого наследия. Однако именно они мешали Поршневу выстраивать диалог с коллегами.
Он сплошь да рядом прибегал к аргументации, которая не достигала цели, не была и не могла быть услышана современниками: он видел в них вовсе не тех
людей, каковыми они были на самом деле…
Из приведенных слов видно, что Поршнев использовал аргументацию, которая могла вызвать лишь обратный эффект, а именно — крайне негативную эмоциональную реакцию, значение которой он, как специалист по социальной психологии, обязан был понимать
«.]

Но Диденко подобных иллюзий не питал, он застал момент, когда маски были содраны. Чего мог добиться Поршнев, рассказывая о доисторических суггесторах их далеким, но столь же бессовестным потомкам, подвизающимся на ниве марксизма-ленинизма? Чего стоит революция, если её совершают хищники, которым не хватало крови при старой власти, и для которых убийства и пытки являются даже не средством, а целью? (А цель — приход к власти — для этих существ оправдывает вообще всё.) Если революционеры ничуть не лучше тиранов, которого они свергают, и, в свой черёд, становятся такими же тиранами? А потом передают власть собственной молодой поросли, мечтающей лишь о грабеже и насилии, или же эта опросль силой сметает своих одряхлевших отцов-вождей. Картина мира по Диденко совершенно параноидальна, но в своеобразном величии ей не откажешь. Если применить его логику (+ теорию менталитетов) к истории СССР, окажется, что из наших правителей людьми были только Брежнев и Горбачёв (про Черненко трудно что-то сказать, он «приступил к работе не приходя в сознание»). Ленин — классический суггестор, а вот со Сталиным всё интересней… ладно, это как-нибудь в другой раз :).

Очередное замечание. На этой стадии у нас возникает такое интересное явление, как героизация суперанималов. Ведь, если подумать, в палеоантропе Поршнева не было ничего героического — вонючее, грязное, мохнатое создание, дожившее до наших дней в качестве трусливого снежного человека; неспособное причинить вред ни одному живому существу, кроме собственных ближайших родственников, и лишь в том случае, если сумеет их парализовать; беззащитное без своих гипнотических способностей. Даже если его побрить, научить разговаривать и перенести в наше время, у нас получится какой-нибудь «коммунар Маугли» (спасибо symbolith).

Но раз Диденко следует пост-советскому курсу на дегероизацию, вся героика — традиционная ли, революционная — у него достаётся хищникам, начиная с бесстрашия, силы воли, упорства, и вплоть до способности страстно любить. «Нехищный же аналог любви — это дружба, покровительство, жалость (в народе не случайно бытует именно этот эквивалент понятия «любовь», и это отнюдь не синоним), соответствующие уровню агрессивности, достаточной для самообороны и защиты близких, и именно такой ее направленности«. Естественный человек Диденко — слаб, труслив, жалостлив и жалок, если у него и есть какая-то мораль, это мораль рабов. Соответственно, палеоантроп постепенно начинает превращаться в суперанимала, подтянутого сверх-хищника с молниеносными движениями и холодными глазами прирождённого убийцы. В рамках логики Диденко это можно объяснить гибридизацией — палеоантроп получил от неоантропа не только крупный мозг, но и полное снятие инстинктивных запретов, отмену природных тормозов.

В этом контексте я и писал о «варварской литературе«, литературе суперанималов. Гор-Братоубийца — типичный суперанимал, как, впрочем, и Конан, Отто-Пёс, Ивил, Кейн, Судья Холден, Артур, Ганнибал Лектор (последний, в сущности и есть самый натуральный людоед). Часть из них, по правде говоря, демонстрирует признаки биологического вырождения — у Ганнибала было шесть пальцев на руке, у Гора искривлённая лодыжка и ослабленная пигментация волос, а у Судьи Холдена вообще волосы не росли, в принципе. Так что, возможно, без суггесторов не обошлось.

Сам Поршнев допускал  возможность межвидового скрещивания между палеоантропами и неоантропами.

«Зана — это пойманная и прирученная женщина-гоминоид. Она жила в конце XIX века, похоронена в селении Тхина Очамчирского района. Историю Заны исследовали учёные А.А. Машковцев и Б.Ф. Поршнев.

Кожа у Заны была черной или темно-серой, все тело ее с головы до ног и особенно в нижней части было покрыто черно-рыжеватыми волосами, но не очень густыми. У ступней волос почти не было. Ладони были вовсе без волос. На лице они были совсем редкие, небольшие. Зато на голове, как папаха, возвышалась свалявшаяся копна черных жестких, блестящих волос, гривой спускавшихся на плечи и спину.
Как все гоминоиды, Зана не обладала способностью говорить. За десятки прожитых тут лет не научилась произносить ни одного абхазского слова. Иногда она бормотала, издавала нечленораздельные звуки, а в раздражении — крики. Слух у нее был острый. Она шла на свое имя, выполняла кое-какие команды хозяина, побаивалась его окриков.
Зана была очень рослая, массивная: непомерно большими грудями, что вообще характерно для самок гоминоидов, свисавшими до живота, высоким толстым задом, мускулистыми руками и ногами, но голень от колена до лодыжки была странной формы — без утолщения посередине. Пальцы на руках были толще и длиннее человеческих, на ногах — могли широко раздвигаться. Когда она была раздражена, особенно отодвигался большой палец.
У нее было поразительное лицо. Оно пугало. Широкое, скуластое, с крупными чертами. Плоский нос, со вздернутыми большими ноздрями. Выдвинутая вперед нижняя часть лица наподобие рыла. Широкий разрез рта, крупные зубы. Неестественно выступающий затылок. На низком лбу волосы начинались от самых бровей — лохматых, густых. Глаза имели красноватый оттенок.

Сила и выносливость ее были огромны. Зана могла бежать быстрее лошади. Она переплывала бурную реку Мокви даже в разлив, а в холодном роднике, который до сих пор носит ее имя, купалась летом и зимой. Легко поднимала одной рукой и несла на голове в гору с мельницы пятипудовый мешок. Неуклюже, как медведь, лазила на деревья за фруктами, грецкими орехами.

У людей Зана смогла научиться немногому, осталась полуприрученной. В дом иногда входила и даже к столу ее подзывали, но слушалась она только хозяина — Эдги Генабу, а женщины ее боялись и приближались, только когда она была в хорошем настроении. В раздражении и ярости Зана была страшна, кусалась. Хозяин умел ее успокоить. На детей не нападала, но пугала, и детей в округе стращали Заной. Лошади ее боялись.

Неандерталка неоднократно беременела от различных мужчин (эти джигиты меня потрясают; мохнатое двуногое лучше мохнатого четвероногого, так? — Г.Н.). Рожала без всякой помощи. Несла полоскать новорожденного в воде, хотя бы и ледяной. Но метисы не выдерживали этого лесного омовения и гибли. Позже люди начали вовремя отнимать у Заны новорожденных и выкармливать их.

И вот четырежды совершилось чудо: два сына и две дочери Заны выросли людьми — полноценными людьми с речью и разумом, правда, обладавшими физическими и душевными странностями, но вполне способными к труду и общественной жизни.

Гамаса и Хвит были люди могучего сложения, с темноватой кожей и некоторыми другими как бы негроидными признаками. Но они почти ничего не унаследовали от Заны из неандертальских черт: доминантным оказался комплекс человеческих признаков. Хвита, умершего в возрасте 65-70 лет, односельчане описывали как человека лишь с небольшими отклонениями от нормы. При темной коже и больших губах, волосы, в отличие от негроидной расы, были прямые, жесткие. Голова мала по отношению к размерам тела. Хвит сверх всякой меры был наделен физической силой, нравом несговорчивым, драчливым, буйным. В результате стычек с односельчанами у Хвита была отсечена правая рука. Однако и левой ему хватало, чтобы косить, справляться с колхозной работой, даже лазать по деревьям. Он обладал высоким голосом и хорошо пел. Дважды был женат, оставил троих детей. На старости перебрался из сельской местности в Ткварчели, где и умер, но похоронили его в Тхине, близ могилы матери — Заны.

Гамаса тоже, как и брат, была намного сильнее обычных людей. Кожа у нее была очень темная, тело волосатое. Лицо было безволосым, однако вокруг рта пробивалась растительность. Гамаса дожила лет до шестидесяти.

Это все, что узнал Борис Федорович Поршнев о Зане — реликтовом гоминоиде, палеоантропе, неандерталке (в народе — снежном человеке) и ее потомстве».

================

…см. также Мильтон, «Потерянный рай», книга 11; Вондел, «Ной».

Джон Мильтон, «Потерянный рай» (архангел Михаил показывает Адаму будущее; сыны Сифа и дочери Каина):

Казались праведными люди эти,
Их мысли на служение Творцу,
И на познанье очевидных дел
Его устремлены, и, наконец,
На все, что может мир среди людей
Упрочить и свободу укрепить.
Недолго им скитаться довелось;
Внезапно вышла, из шатров толпа
Прекрасных жен в одеждах дорогих,
В уборах из сверкающих каменьев;
Под звуки арф и песни возгласив
Любовные, с плясаньем, к пришлецам
Приблизились
; на их красу мужи
Богобоязненные, несмотря
На строгость, загляделись, волю дав
Несытым взорам, и немедля в сеть
Влеченья угодили, в плен сдались,
И каждый милую себе избрал.
Влюбленные беседу завели
О нежности, до вестницы любви —
Звезды вечерней; вспыхнула тогда
В них страсть; венчальные зажгли они
Светильники; впервые Гименей
Для брачного обряда призван был,
И огласила музыка шатры
И праздничного пира шумный гул.
Такое счастье встречи их, такой
Союз любви прелестный,- красота
Нерасточенной юности, венки,
Цветы и песнопенья, волшебство
Симфоний дивных, сердце привлекли
Адама; он всечасно был открыт
К блаженствам; эта склонность врождена
От естества, и свой живой восторг
Он в следующих выразил словах:

«- Благословенный Ангел, мне глаза
Отверзший! Это зрелище милей
И большую надежду мне сулит
На мирные и радостные дни,
Чем виды прежние; предстали там
Смерть, злоба или горшие стократ
Страданья, но сдается мне, что здесь
Достигла целей всех своих Природа».

Ответил Михаил: «- Не заключай
О совершенстве, только исходя
Из созерцанья чувственных услад,
Хотя бы и природных. Создан ты
Для высшей цели, чистой и святой,-
Уподобленья Божеству, а стан,
Тебя обрадовавший, лишь приют
Порока, где потомство будет жить
Братоубийцы. Чтители искусств,
Жизнь украшающих, и мастаки —
Изобретатели пренебрегут
Своим Творцом. Хотя их вразумил
Господень Дух, они Его дары
Отвергнут, но от них произойдет
Народ прекраснейший. Однако знай,
Что женщины, пленившие тебя
Наружностью прелестной, на богинь
Похожие роскошной красотой,
Веселостью и пылом, лишены
Тех добродетелей, в которых честь
Заключена семейная и жен
Доподлинная слава; изощрились
Они для похоти, для плотских ласк,
Для пения, плясанья, щегольства,
Манящих  взоров, праздной болтовни
,
А племя добродетельных мужей,
Что прозваны за праведную жизнь
Сынами Божьими, увы, постыдно
И честь и славу в жертву принесут
Улыбкам обольстительных блудниц
Безбожных; в наслажденьях утопать
Они отныне будут, но потом
Потонут в хляби, и за этот смех
Заплатит мир морями жгучих слез».

«Их мысли на служение Творцу, и на познанье очевидных дел Его устремлены, и, наконец, на все, что может мир среди людей упрочить и свободу укрепить» — интели-неоантропы.
«Чтители искусств, жизнь украшающих, и мастаки-изобретатели пренебрегут своим Творцом» —это, естественно, интели-суггесторы.

Адам взглянул: пред ним обширный край,
Селенья, пастбища, луга, поля
И людные, под обороной врат
И горделивых башен, города,
Где толпы неисчетные снуют
Вооруженные; грозят войной
Свирепые черты угрюмых лиц.
Ширококостные гиганты эти
Отвагою и дерзостью полны.
Одни оружьем учатся владеть
Как можно ловче; взмыленных коней
Другие объезжают. Верховой
И пеший, в одиночку и в строю,
Не для показа праздного сюда
Явились
. Там особенный отряд,
За провиантом посланный для войск,
Быков отменных гонит и коров,
Похищенных на пастбищах; гурты
Овец кудрявых, блеющих ягнят
Добычу умножают. Но едва
Уйдя от лютой смерти, пастухи
Зовут на помощь. Сеча занялась
Кровавая. Безжалостно враги
Сражаются, и вот, где прежде скот
Щипал траву, теперь простерт пустырь,
Усеянный оружьем и костьми
И кровью смоченный. Другая рать
Взяла в осаду город укрепленный.
Идут на приступ ярые полки,
Тараны стенобитные влача
И приставные лестницы, ведут
Подкопы, а противники со стен
Кидают камни, копья, тучей стрел
Их осыпают, серный льют огонь.

В слезах, стеная, к своему Вождю
Воззвал Адам: «- Что вижу? Люди эти
Не люди — слуги Смерти, если так
Бесчеловечно причиняют смерть,
Тысячекратно умножая грех
Братоубийцы! Разве не людей,
Своих же братьев губят?

Ответствовал Архангел: «- Это браков
Неравных, явленных тебе, итог.
Совокупились в них добро и зло,
Враждебные друг другу: их союз
Безумный порождает сыновей,
Чудовищных и телом и душой,
Подобных тем гигантам-силачам,
Издревле славным, ибо в оны дни
Лишь грубой силе воздадут почет,
Ее геройской доблестью сочтут
И мужеством. Одолевать в боях,
Народы покорять и племена,
С добычей возвращаться, громоздя
Как можно больше трупов,- вот венец
Грядущей славы. Каждого, кто смог
Достичь триумфа, станут величать
Героем-победителем, отцом
Людского рода, отпрыском богов
И даже богом, но они верней
Заслуживают званья кровопийц
И язвы человечества
; но так
Известность обретется на Земле
И лавры, а носителей заслуг
Доподлинных — забвенье поглотит.

Архангел Михаил о героях бога войны — «но они верней заслуживают славы кровопийц и язвы человечества«. Яркая галлерея варварских и аристократических, а, по сути, суперанимальских типажей — война, смерть, триумф и вера если не в собственную божественность, то в текущую в жилах кровь богов. «Люди эти не люди — слуги Смерти, если так бесчеловечно причиняют смерть, тысячекратно умножая грех Братоубийцы! Разве не людей, своих же братьев губят?»

Взглянул и видит: все изменено,
Свой рев прервала медная гортань
Войны. Везде веселье и разгул,
Забавы, пляски, пышные пиры.
Смешались брак законный и любовь
Продажная. Где ставит западню
Красотка мимоходом, там обман
Супружеский, насильничанье, блуд,
А распря — завершает кутежи.

«Но наконец наступают-таки благоприятные обстоятельства, огромное напряжение ослабевает; быть может, уже среди соседей нет более врагов, и средства к жизни, даже к наслаждению жизнью, проявляются в избытке. Одним разом разрываются узы, и исчезает гнет старой культивации: она перестает уже быть необходимым условием существования — если бы она хотела продолжить свое существование, то могла бы проявляться только в форме роскоши, архаизирующего вкуса. Вариации, в форме ли отклонения (в нечто высшее, более тонкое, более редкое) или вырождения и чудовищности, вдруг появляются на сцене в великом множестве и в полном великолепии; индивид отваживается стоять особняком и возноситься над общим уровнем. На этих поворотных пунктах истории чередуются и часто сплетаются друг с другом — великолепное, многообразное, первобытно-мощное произрастание и стремление ввысь, что-то вроде тропического темпа в состоянии растительного царства, и чудовищная гибель и самоуничтожение благодаря свирепствующим друг против друга, как бы взрывающимся эгоизмам, которые борются за «солнце и свет» и уже не знают никаких границ, никакого удержа, никакой пощады, к чему могла бы их обязывать прежняя мораль. Ведь сама эта мораль и способствовала столь чудовищному накоплению сил, ведь сама она и натянула столь угрожающе тетиву лука: теперь она «отжила» свой век, теперь она становится отжившей.»

***

Вондел, «Ной» (Ной пытается проповедовать воздержание и смирение беспутному императору Ахиману):

Причину сей беды открою вам, несчастным:
Вы дали над собой власть женщинам прекрасным
Из рода Каина; все те, чей предок — Сиф,
Утратили закон, утех греха вкусив,
А семя Каина вовек не чтило Бога.
Смешались племена для жалкого итога —
Сложился новый род, и свойственно ему
Плодить невежество, и грубость, и чуму.
Томимый алчностью, род, коему не вново
Чтить меч как божество, взыскующее крови,
Всегда несытое. Поправ подлунный мир,
Царит насилия и похоти кумир,
Богиня алчная, что самым непреклонным
Диктует свой закон, маня блаженным лоном
И застя им глаза от знамений беды,
От прибывающей, погибельной воды!

Да, «семя Каина вовек не чтило Бога«. Ещё одно описание суперанималов — «томимый алчностью род, коему не вново чтить меч как божество, взыскующее крови, всегда несытое«. Разумные существа, не знающие Творца, но поклоняющиеся собственному оружию.

Ахиман отвечает:

Мы много слышали — и в то, конечно, верим,
Что Ангелы Небес к земным сходили дщерям,
Оставя семя в них, — и в том причина двух
Начал, что в людях суть, таких, как плоть и дух;
Никто но предрекал за их слиянье — кару.
Когда Небесный Дух земной жене под пару.
Земному князю ли побрезгать таковой?

Едина жизнь людей и безглагольных тварей,
Все тает, словно дым. Мы знаем: никому
Свет не узреть из тех, кто отошел во тьму,
Из гроба не восстать: а о грядущей доле
Никто и ничего не ведает, доколе,
Родившись, не вкусит соблазнов бытия.
Дух ускользает, как воздушная струя,
Уходит, словно тень, в последний миг заката.
Тот безнадежно мертв, дыханье чье отъято.
Не встанет, смерти кто переступил черту.

Тут всё вместе — и вера в собственное божественное происхождение (Вонделу не нравилась трактовка, что под Сынами Божьими в Библии имелись в виду именно ангелы, поэтому он вложил её в уста Ахимана), и, одновременно, неверие в бессмертие души и уподобление людей животным, прямо по Диденко:

«В этом ракурсе хищные гоминиды предстают как существа откровенно ущербные, не имеющие самокритичности, не имеющие сострадания, не имеющие веры в свое духовное бессмертие, и следовательно, не разумные! Их религиозный потолок — это суеверность. Они, собственно, патологические атеисты и никто больше. Вся их жизнь — это настоятельная попытка получения «компенсации на месте», досмертной выплаты им всех благ здесь и сейчас. А всякие препятствия и помехи в этом они стремятся убрать любым способом — внутренних, духовных преград у них нет«.

У Переслегина, как раз, у представителей древних менталитетов есть своеобразные представления о религии, а вот настоящий атеизм, как сложная концепция, характерен только для некоторой части интелей.
Впрочем, религиозность варваров точно подпадает под определение суеверия, а аристократы в массе своей ушли от них не так уж далеко.
С точки зрения моего мира, те, кто верит в какое-то поссмертное существование, просто считают, что там всё будет примерно также, как и тут (взять идею Валгаллы, например).

=========

На самом деле, тема всего выше написанного —эволюция идеи, мифа.

Вот у нас есть советская система. В рамках этой системы рождается миф, концепция  Поршнева. Мы, безусловно, можем говорить о каких-то источниках этого мифа, как то: древние архетипы, фрейдизм, теория классовой борьбы, традиции русско-советской  интеллигенции и т.д., но в целом, это всего-лишь «ещё один прекрасный миф». Родившись,  миф должен развиваться, эволюцинировать. Я бы даже сказал так — миф создаёт проблему,  некий вызов, который порождает ответную реакцию, которая, в свою очередь, сама  становится частью мифа. (По сути, теория менталитетов Переслегина или концепция  этических систем Крылова представляют собой тот же миф.)

Первой реакцией на теорию Поршнева был ответ самой советской системы, так сказать,  ответ-ноль. Из книги Поршнева банально изъяли три последние главы, в которых раскрывалась тема разделения вида на хищников и жертв и формулировалась  концепция мировой культуры, как отражения и отрицания первобытного каннибализма. Нет  идеи — нет проблемы, очень по-советски. В печать пошла только грустная история о  некрофагах и романтическая легенда о двуногих обезьянах-пересмешниках, заключивших  союз с животными и птицами. Некрофаги остались в памяти читателей и приобрели по  меньшей мере полуофициальный статус, а многоголосые друзья зверей ушли в небытие. Финита ля комедия.

Но рукописи не горят, у Поршнева было много друзей, в общем, информация рано или  поздно, но дошла до адресата. Миф всплыл и обрел плоть.

Затем был Диденко, который взял идею Поршнева и слепил из неё свой  социально-параноидальный миф, истоки которого можно проследить вплоть до легенды о  детях Каина, «чудовищных и телом и душой» (причём в варианте, по которому часть  проклятого потомства стала бессердечными исполинами, а часть — бездушными умниками).

Идём дальше. Образ живущих среди людей хищников неизбежно захватил воображение  фантастов. Я знаю по крайней мере двух, писавших на эту тему, расскажу о том, который был талантливым. Хотя бы наполовину.

Итак, печально известный Дашков использовал классификацию Диденко для создания мира  постядерной Земли, превратившейся в ледяную пустыню (повести «Суперанимал» и»Дракон»).  А читать его действительно грустно -— безусловный талант в сочетании с безумием, причём талант каждый раз проигрывает, а текст рассыпается на куски и оборачивается бредом.

Но речь не об этом.
Итак, ядерная война спровоцировала наступление нового ледникового периода невиданных  масштабов.
В этих экстремальных условиях видовые различия в человеческой популяции вышли на  поверхность.

Суперанималы осознали сам факт своего существования, отбросив всё, что связывало их с  людьми. В ходе жесткого естественного отбора оии превратились в фактически  сверхъестественных существ — быстрых, сильных и могущественных, во всём превосходящих  простых людей, митов (от английского «meat» — «мясо»). Да, особо умными суперанималы  никогда не были, но в условиях коллапса человеческой цивилизации и земной биосферы их  способность игнорировать то, на что нельзя повлиять оказалась весьма полезной. Они не  знали слов «нет» и «невозможно», не плакали о прошлом и не мечтали о несбыточном  будущем, они просто жили — и с каждым новым поколением становились всё сильнее и  опаснее.

Миты остались митами, здесь никаких сюрпризов. На то они и диффузный тип.

«Во тьме, в глотке вечной зимы, миты по-прежнему будут мечтать о теплых домах, крыше  над головой, сытной пище; мужчины — о женщинах, а женщины — о мужчинах и детях«.

…Неоантропы, люди духовные, воплотили вековую интельскую мечту, сделав своим  основным оружием Дух и Разум. Они стали супраменталами, магами-псиониками,  основателями Ордена Света, хранителями всего того, что ещё можно было спасти.

«Супраменталы  грезили  о  более  отвлеченном: мирной жизни, демократии,  справедливости, музыке, свободном смехе, чистых реках, живых деревьях и — подумать  только!  — о  солнце.  Такие  простые и понятные мечты. Наивные и абсолютно  несбыточные…»

Суггесторы же традиционно выполняли роль шакалов, крутясь вокруг суперанималов и  обслуживая их колонии и замки.

При этом, Дашков, будучи хоть и ненормальным, но писателем, методично «простучал» все  выигрышные с художественной точки зрения варианты и комбинации:

  • традиционная колония в виде феодальной пирамиды: суперанимал (династия  суперанималов) на верхушке, суггесторы подчиняются воле господ, помогая контролировать быдло, стадо простых людей.
    редкие, но упомянутые случаи, когда суггестор-умник становился во главе колонии,  используя нескольких суперанималов в качестве разумных боевых машин, орудий и  инструментов своей воли;
    суперанимал, выращенный и прирученный супраменталами для охоты на других  суперанималов.

Какие удачные моменты хочется отметить?

Дашков продолжил тему героизации суперанималов. Пусть они полные чудовища, но в  своеобразном величии им не откажешь, и как бойцам им равных нет. Более того, люди,  способные противостоять суперанималам в их игре, в конце сами оказываются  суперанималами, подчиняясь неумолимому правилу драконоборца.

«Иногда намеченные жертвы проявляли редкое мужество, изворотливость и быстроту. Локи  это не удивляло и даже доставляло удовольствие. Еще один скрытый суперанимал  вылуплялся из рудиментарной скорлупы цивилизованности и становился на путь войны.  Отныне и до конца — одиночка«.

А способности их воистину фантастичны. Воспринимая реальность непосредственно,  суперанималы научились гнуть её своей волей, не особо задумываясь о том, что нарушают  какие-то там физические законы или выходят за рамки научной картины мира. Во второй  повести есть гениальный момент, когда Дракон, самый могущественный из всех  суперанималов, готовится держать круговую оборону. Естественно, в каждом уважающем  себя постапокалиптическом мире главная проблема — это где достать оружие и боеприпасы.  Тогда Дракон просто смещается в сторону, заходит в лос-анджельский полицейский участок  90-ых годов 20 в., выносит полицейских а ля Терминатор, грабит их арсенал и возвращается в  своё время. По дороге заскочив на соседнюю планету, где как раз шла война, и притащив  оттуда местную версию дезинтегратора, BFG или чего-то подобного. Понимаете?  Элементарно. Остановили камеру, сбегали за реквизитом в соседнюю студию и продолжили  съёмку телепередачи.

Полная свобода действий — и невозможность ей воспользоваться, потому что постановка  задачи остаётся на уровне «раздобыть побольше стволов для разборки». Это суперанималы.

(Но как изящно решена задача появления в мёртвом мире нового оружия и патронов, влючая  фантастические образцы! Привет «Фоллауту».)

Ещё один понравившийся мне момент связан с суггесторами. Очередной «внутренний жанр», который редко доходит до ЖЖ — сравнение настоящего таланта с простыми «аффторами».  Среднестатистический автор, и я тут не исключение, изобразил бы эволюцию суггесторов в  каких-нибудь психократов, супергипнотизёров. Дашков не стал выбирать самый простой  вариант — его суггесторы отличаются от митов только уровнем интеллекта и  аморальностью, никаких источников сверхъестественных способностей, вроде Воли  суперанималов или Духа супраменталов, у них нет. Но взамен суггесторы демонстрируют  потрясающие таланты к махинациям и манипуляции, понимание политики, как искусства  возможного, да вдобавок ещё и умение подчиняться непреодалимой силе. И они если  чего-то и достигают, то только за счёт своей скользскости и изворотливости.

В повести «Суперанимал» выведен выросший среди митов суггестор Наката, по кличке Студент. Подтверждая мои слова о двух главных архетипах интелей, он символизирует все  негативные черты данной ментальности:

«Наката сидел в своем закутке, отгороженном пластиковыми щитами, и безуспешно пытался  сосредоточиться над решением шахматной задачи… Но Наката сдерживал эмоции, даже в  одиночестве напяливая на себя маску невозмутимости. А уж показать их кому-либо он ни  за что не решился бы. По крайней мере пока…

А все почему? Потому что люди в массе своей не умеют мыслить критически и не способны  на объективные оценки. Они — стадо, тупо бредущее за вожаком. Куда угодно, хоть на  бойню. Наката чувствовал себя вожаком, способным вести за собой пассивную толпу, но  ему не давали
развернуться.

Он почти у любого вызывал если не жалость, то сочувствие. Дал же Бог внешность! Какое  мучительное несоответствие между формой и содержанием!..

В свои тридцать с хвостом Наката действительно выглядел удивительно молодо. Гладенькое  безбородое  личико с несколько наивным и по-детски насупленным выражением, большие  очки (величайшая ценность для близорукого!), тонкая шея и потеющие (!) ладони (он  частенько их потирал, когда не знал, чем занять руки). Плюс блестящая эрудиция и на  первых порах — повадки
отличника-выскочки, от которых теперь не осталось и следа. Наката умел мгновенно  приспосабливаться к изменяющейся обстановке. Для солидности он пробовал отрастить усы,  но получилась какая-то жалкая кисточка под носом, которую он вскоре сбрил, чтобы не  позориться.

Он подозревал, что ни одна баба не в состоянии излечить его от комплекса  неполноценности. Только власть станет исцеляющим лекарством. Когда он получит власть  хотя бы над этим сбродом, его сексуальные проблемы будут решены.

Между прочим, Наката был достаточно умен, чтобы понять: у него много общего с теми  опасными ребятами в погонах, подолгу сидевшими в бункере без баб и забавлявшимися  своими стратегическими  играми (потом они все-таки доигрались, и случилась настоящая  война). Он тоже обожал игры. Любые: простые, и сложные. Детские, азартные и некогда  запрещенные. Компьютеры ему, конечно, и не снились, но шахматы служили неплохой заменой…

Ну ничего. Студент будет терпеливо ждать своего часа. Если не свихнется от подавленных желаний. А желания у парня ого-го какие!

Ха! Нащупать бы только его слабое место. Наката придумал бы, как этим воспользоваться.  Он был уверен, что слабые места есть у всех без исключения. И он знал свое собственное  слабое место, а это уже немало.

Учить стадо? Увольте! Зачем, спрашивается? Стадо надо держать в невежестве.
Знания должны принадлежать кучке избранных. Одни управляют, другие подчиняются.

Пройдет еще немного времени, и уметь читать будут только избранные. Особенно когда  вымрут тупые, сентиментальные, ностальгически настроенные «демократы» вроде Лео, много болтавшие о возрождении «общечеловеческих ценностей». Именно они и подобные им соглашатели привели мир к катастрофе.

Наката знал другую модель. Идеально отрегулированный механизм, в котором не бывает  сбоев. Портрет Джугашвили висел в его каморке на почетном месте — между изображениями  голых полногрудых красоток, — и когда у Студента спрашивали, кто это, он обычно  отвечал: «Да так, один мой старый знакомый». Погиб во время войны? Нет, намного  раньше. Но Наката был уверен: дело кумира живет. Однажды, в припадке  воодушевления,  он ляпнул Вере, что это его «старший брат». Совершенно не похож, заметила дурочка. У  нас разные отцы, объяснил Наката.

Но грудь-то они сосали одну и ту же. Это было вымя волчицы, вскармливающей тиранов во  все времена…»

Да. Сексуальные комплексы, мечты о власти, стремление к тотальному контролю над  информацией. Ну и портрет Джугашвили :). (Это не является характерным признаком  интелей-«суггесторов», но да, характеризует некую их часть, проживающую на территории  бывшего СССР. Именно их и имел в виду Дашков, несмотря на то, что Наката — американский японец.)
Глубокая ирония состоит в том — и Дашков это демонстрирует — что из какую бы волчицу  не сосали суггесторы, большинство из них обречено на роль шестерок при истинной  власти, что, впрочем, им даже нравится.

«Когда Наката услышал хриплый низкий голос чужака и понял смысл произнесенной им  фразы, все его существо радостно затрепетало. Наконец-то явился тот, кто понимает толк  в играх, кто способен разделить его страсть и даже научить кое-чему новому! Он узнал  Тень, проникшую в его мозг и обещавшую ему нечто — какую-то новую перспективу (власть — назовем вещи своими именами!). Студент сам поразился охватившему его парадоксальному  воодушевлению. Он не увидел в незнакомце конкурента. Для него тот был почти богом. Его  приход мгновенно изменил все. Для сузившегося мирка Накаты это стало событием поистине  божественного масштаба. Это был переворот. Революция. Установление долгожданной  тирании. Дело Джугашвили жило в потомках.
И разве плохо быть наместником бога в Пещере? Пожалуй, это даже лучше, чем самому  отвечать за все. В общем, Студент безоговорочно принял нового хозяина, впустил его в  себя и теперь принадлежал ему душой и телом, кожей и кровью, потрохами и сердцем».

Дашков попробовал заглянуть и во внутренний мир суперанимала.

«…А оружие у суперов всегда в почете — не важно, нож ли это, который помещается в рукаве, или сверхзвуковой стратегический  бомбардировщик.
Да, это был настоящий культ оружия. А культ требует идолов и жертвоприношений.

А  имена… Что ж, имена украшали эту игру, делали реальность завораживающей и  таинственной — будто маски, одетые на неживые предметы. Как правило, благородное  личное оружие суперанималов не меняло имен и владельцев. Переименовать его — известная  всем дурная примета, которая срабатывала безотказно. Так безотказно, что давно пропала  охота проверять.

Локи мог часами говорить об оружии. Это был его конек. Он безо всяких усилий запоминал  истории, услышанные в разных колониях и в разные годы от самых разных людей. Смерть  неизменно присутствовала в любых историях. Они все без исключения имели налет темной  романтики. А чего стоили имена клинков — Золинген, Звенящая, Хлеборезка (кто помнил  вкус настоящего хлеба?), Грань, Ласка, Пиранья, Черный Лед! Огнестрельные родственнички тоже оставляли  простор для фантазии: Кали (шестиствольная авиационная пушка), базука Большая Берта,  Отправитель, Чистоплюй, Доктор Айболит, дробовик Фаршировщик, Бонд, винтовочный обрез  Член Господень…
Среди них были свои аристократы и плебеи. Были носители легендарных свойств и те, что  сами творили легенды. Некоторые имели уникальную родословную и сменили много имен и  хозяев. Потеряли в чистоте, прошли огонь и воду, познали все круги ада, будто старые  шлюхи, — зато приобрели универсальность и уникальную приспособляемость».

«Род, коему не вново чтить меч как божество, взыскующее крови, всегда несытое«,  помните?

(В этот момент я решил сформулировать для себя, что хотя суперанималы Диденко могут  соответствовать обоим древним менталитетам, суперанимал Дашкова — некий гибрид варвара  и аристократа одновременно. Отношение к оружию в приведённом отрывке явно отсылает к  аристократам. Предложите какому-нибудь варвару, хотя бы нашему любимому slavamakarov‘у,  произнести фразу «тёмная романтика благородного личного оружия», и послушайте, что он  вам на это скажет. То есть хищные  антигерои Дашкова уже перешли черту, после которой  оружие начинает одухотворятся и наделятся личностными чертами.

Но аристократами их назвать язык не поворачивается.

Вот как мы это сформулировали в разговоре с ogasawara.

Аристократ вынужден тратить часть ресурсов на поддержание своего культурно-информационного поля, даже если это будет «эгрегор одного человека». Без  этого он не сможет осуществлять функции «кусочка высокорганизованной материи«, которая  строит другие, менее совершенные детали — а мы говорили, что это важная часть  аристократического мифа.

В классической зарисовке ogasawara, это поле явлено зримо. Оно влияет на восприятие  самого барона, и тот на мгновение видит в лейтенанте МГБ офицера жандармского корпуса.  Но оно действует и на лейтенанта, когда он вдруг произносит: «Вашу шпагу, барон»,  бессознательно пытаясь соответствовать. Сам по себе это невероятно точный штрих:  барон помнит Империю, настоящую Империю, а лейтенант, по понятным причинам, сталкивался с аристократическим поведением только в приключенческих книжках, которые  читал в детстве.

Теперь вернёмся к суперанималу Дашкова. Ничего подобного, мы не увидим. Как ни странно, он заставляет вспомнить слова Переслегина об аристократическом  мировосприятии: «социально аристократ всегда одинок: максимальная группа, с которой он  себя отождествляет, это семья (вернее дети) и то далеко не всегда… «Для Тигра  существует только он. В крайнем случае — еще его тигрята»«. Я ещё тогда с этим спорил.

Но сравните:

«Локи уходил вслед за ними… Иногда он собирал дань. Иногда впрыскивал семя  суперанимала в какую-нибудь понравившуюся ему самку, чаще всего девственницу. Вряд ли  потомство окажется жизнеспособным, но Локи рассчитывал на то, что рано или поздно  сработают законы вероятности и количество перейдет в качество. Это была одна из  главных задач самцов его вида — оплодотворить как можно больше самок в почти  безнадежном поиске идеальной Носительницы Программы. Королевы.
Но если однажды он все-таки найдет такую, то станет преданнейшим телохранителем возле  ее ложа-колыбели, в любой момент готовым на самопожертвование. Их потомство достигнет  эволюционного потолка. И тогда Земля покажется всего лишь старым склепом, в котором  создавались существа новой расы».

Итак. С большой вероятностью, Тигр-одиночка, описанный Переслегиным, является базовым  варваром с примесью аристократа. «Но это именно что варвар с налетом аристократизма… в моем понимании, аристократ становится аристократом тогда, когда начинает  генерировать то самое [культурно-информационное] поле» (ogasawara (с))

В отличие от выдуманного Поршневым палеоантропа, человек слишком социальное существо,  чтобы поведение одинокого хищника было для него естественным. Но такого эффекта можно  добиться, если у обоих древних менталитетов взять их самые хищные черты, без качеств, которые обычно эти черты коменсируют.

Варвар собирает племя-микрогруппу, аристократ ищет «своих» или выстраивает иерархию — Тигр думает только о себе.

Да, у него сформировалось представление о наследниках, но оно пока остаётся чисто  биологическим. Варвар просто сеет кругом свои гены. Суперанимал Локи делает то же  самое, но одновременно ищет партнёршу, способную родить Тигру достойного тигрёнка. А  для аристократа линия крови — это большее, чем генетика. Это традиция, культурный код.  Без общего культурного кода нельзя поддерживать существование рода, династии,  сословия, касты. (Насколько далеко конкретный аристократ может отойти от традиции, к  которой принадлежит — это уже другой вопрос; плюс, держим в голове, что современный  аристократ во многом вынужден сам «писать собственный кодекс«.)

У аристократа есть идеал, обычно обращённый в прошлое, ибо аристократ отвечает перед  теми, кто помог ему стать самим собой, идёт ли речь о прямом обучении или о древних  образцах достойного поведения. «Вера и предрассудки, благоприятствующие предкам и  неблагоприятствующие потомкам, есть типичное в морали людей сильных«.
Тигр живёт одним днём.

Аристократ связан своим кодексом.
Тигр не признаёт для себя никаких ограничений, для него существуют только его желания  и потребности. Он не боится смерти, но не собирается жертвовать жизнью ради чего бы то  ни было — если только речь не идёт о детях, в которых продолжает жить его кровь.

И, возвращаясь к началу, несмотря на понимание, что оружие представляет собой нечто  большее, чем простой инструмент, это всё ещё уровень «Хлеборезки» и «Господнего  Члена». «Такие зачатки аристократизма без понимая внутренней сути понятия«.  (с)ogasawara

…В варвары-аристократы мы решили записать Ивана Некитаева из «Укуса ангела», а также  Артура из рассказа Галковского. Более того, Артур здесь высший тип, практически  «аристократ в первом поколении» — недавний варвар, освоивший игру в феодализм и  заставший формирование первых сложно-иерархических структур. (С точки зрения  художественного образа, даже небольшой рост свидетельствует в его пользу.)

Ещё приходит на ум Унгерн из «Юбилея». А с точки зрения образов массовой  культуры я бы упомянул Псов Войны, как я их когда-то назвал — представителей какого-никакого, но традиционного общества, рухнувшего под ударом войны. Осколки, утратившие связь с целым, но заточившие себя до бритвенной остроты, впитавшие в себя всю жестокость и ненависть породившего их конфликта. В Голливуде это будут сербские, арабские или африканские полевые командиры, у нас, естественно, чеченские.

Главное, это позволяет отделить подобных персонажей от моего бога войны, который, всё-таки, базовый аристократ, хотя и с оболочкой варвара. (Но бог войны, во-первых, бог, то есть не связан ограничениями человеческой психики, а во-вторых, благоволит и варварам, и аристократам, и их помесям в любых пропорциях.)

«А аристократо-варвар заимствует у варвара функциональные черты, но поле генерировать  не перестает» (с)ogasawara)

Последняя цитата, чтобы завершить тему:

«Он протянул руку и погладил женщину по щеке. Ее глаза расширились; несмелая улыбка  дрогнула на губах. Она была нескрываемо поражена его лаской. Наверное, не думала, что  он способен и на т а к о е. По-видимому, ей тоже не удалось избежать стереотипных  представлений, бытовавших среди митов: суперанималы — грубые, жестокие, кровожадные  звери-людоеды; суггесторы — шакалы-паразиты; а супраменталы — святые подвижники, светочи разума, хранители идеалов и последние носители веры. Какая чушь!

Он видел бывших супраменталов, убивавших направо и налево и дуревших еще сильнее от обилия крови. Он видел суггесторов, действовавших настолько умно и тонко, что им  удавалось занять гораздо более высокое положение, чем суперам, которым отводилась  роль совершенных боевых  машин. (Некоторые суггесторы даже управляли колониями.) И он видел, к своему огромному сожалению, опустившихся суперанималов, не сумевших раскрыть  данный природой потенциал и превратившихся в жалкое отребье. Вот эти действительно были похожи на шакалов. При случае он отстреливал их, не без оснований считая себя санитаром…»

===============

Мне осталось сказать только о Максимове. На его счету, пожалуй, лишь одно важное дополнение к теме. Но какое!

«Если попытаться найти земную аналогию, то жесткая регламентация социальной жизни фангов (инопланетная раса из трилогии С.Лукьяненко «Лорд с планеты Земля» — Г.Н.), кодекс чести фангов-воинов, сравнимый с эстетикой бусидо, вообще повышенное внимание к эстетике окружающего пространства сразу вызывают ассоциации с японской культурой.

Но не только формальные признаки свидетельствуют о сходстве этих культур. Главное — тот дух, что пронизывает чайную церемонию или искусство стрельбы из лука, традиционные для дзэн-буддизма дисциплины в Японии и поныне. «Мастер дзэн в сражении на мечах не испытывает ненависти и желания убить или ранить. Он просто точно выполняет свои движения, и если противник его оказывается убит, то это лишь оттого, что он «неудачно выбрал место»». Практически идеальный способ лишить неизбежные столкновения между хищниками агрессивного содержания — поднять искусство проведения поединков на подобный уровень. Требуемая для него степень безупречности невольно заставит каждого из участников выйти за пределы своего привычного «Я», ограниченного сферой действия эго-импульсов. Таким образом, взаимоистребление хищников если и будет происходить, то лишь в форме своеобразных дуэлей, без привлечения масс диффузных…

…По сути, фанги в своей социальной практике с максимальной полнотой реализовали принцип: «Эстетика и этика суть одно». Согласно Л. Витгенштейну, Этику с большой буквы следует рассматривать как часть Эстетики, что делает ее невыразимой средствами языка, зато сохраняет абсолютный характер понятий Добра и Зла. При таком подходе Этика становится достоянием опыта, сродни мистическому, а выбор в любой этически значимой ситуации обретает уникальную ценность, подобно уникальности любой вещи, сработанной талантом мастера. Сходно при этом и состояние духа, рождающего гармонию. Вот почему для людей оказалось так сложно понять поведение фангов — любые схемы и шаблоны бессильны объяснить появление произведения искусства».

Речь пошла о Японии, и миф снова оказался вывернут наизнанку. При определённом проценте хищников-суперанималов в популяции социум имеет тенденцию скатываться в войну всех против всех — но что делать, если этот уровень давно достигнут и превышен? Законы развития требуют усложнения системы, даже если в качестве системообразующего элемента придётся использовать хищный вид. И японцы создают эстетику.

Хищнику практически невозможно объяснить идею этики (если говорить о менталитетах, то и среди аристократов далеко не все её понимают, мягко говоря; о варварах я вообще молчу). Но можно объявить определённое поведение некрасивым. Можно рассказать хищнику о мимолетности цветения сакуры, и он будет часами сидеть и медитировать на это дерево. И это уже позволяет создать сложное, высокоорганизованное общество.

Под влиянием японцев (скорее всего), или же независимо, но именно к такому выводу обычно приходят фантасты, создавая цивилизации разумных хищников. Килрати Wing Commander’а, фанги Лукьяненко, эхайны Филенко… «Что за НФ-мир без расы хищников, помешанных на культе предков и воинских ритуалах?» — как я когда-то планировал сказать по другому поводу и в другом постинге, который так ещё и не написал :).

/*в сторону*/ Немцам, вот, пришлось дисциплину выдумать. С эстетикой у них всегда были проблемы.

(остальное шизоинтельское любомудрие Максимова если и стоит помянуть, то лишь в каком-нибудь примечании — если сил хватит. И то. Вряд ли.)