Джейн Джекобс и Новый Обсидиан

(автор: gest)
(2020 год)

В целом, я хотел поговорить о теориях социального развития или социальной эволюции. О моей любви к таким механическим схемам. (Но помимо этого – советские фильмы, понятие «чести», стрелковое оружие, интересные сеттинги, Шекспир, наконец. У меня целый ворох разных историй.)

Но в данном случае, да, я хотел поговорить о социальной эволюции в контексте взглядов влиятельнейшей американской урбанистки Джейн Джекобс (1916-2006), как они изложены в книге «Экономика городов». Процитирую Википедию:

«В этой книге Джекобс описывает основные принципы экономического функционирования городов и вводит принцип городского импортозамещения. Джекобс утверждает, что именно города со времён неолита были движущей силой в научно-техническом развитии человечества, и что в городе, а не в деревне впервые могли сложиться предпосылки для начала одомашнивания животных и злаковых растений.»

Тут стоило бы о многом упомянуть.

[Забегая вперёд, скажу, что свои взгляды Джекобс проиллюстрировала мысленным экспериментом, на примере выдуманного ею «первого города на Земле», Нового Обсидиана. И это настолько хорошо, что я этот кусок перевёл. Да, текст переводили и издавали в России, так что где-то есть профессиональный перевод, но у меня эта книга есть только на английском.]

Пункт первый. В основе концепции Джекобс лежит фундаментальная разница между понятиями city («город в полном смысле слова») и town («город-городок»). Этого, в принципе, было достаточно, чтобы меня очаровать. Меня завораживают такие вещи: два разных слова, обозначающих одно и тоже, или одно и то же слово, означающее разные вещи для разных людей и в разном контексте. Потому что слова, в конечном счёте, сами по себе ничего не означают! Тут мы видим два английских слова, которые на русский могут быть переведены одним словом, «город». Но в английском это разные слова, а, следовательно, для Джекобс это были отдельные понятия, обозначающие принципиально разные вещи: город-city и город-town. Наши термины «большой город» и «маленький город» не вполне выражают стоящую за этим различием идею. В рамках концепции Джекобс, возможен (и исторически существовал) маленький city на несколько тысяч жителей, как возможны и крупные town’ы, где проживали бы сотни тысяч людей.

Иными словами, перед нами концепция, которая вряд ли могла бы родиться в русскоязычной среде. Разве человек, думающий на русском, стал бы размышлять о том, чем town отличается от city? Ответ на вопрос, «чем городок отличается от крупного города», кажется тривиальным и самоочевидным. И дело тут не только в языке, речь в самой нашей истории, о том образе истории и исторического процесса, который существует у нас в голове. Что само по себе интересная тема, и я хотел бы к ней когда-нибудь ещё вернуться.

Что для нас город?

Вроде как, наше слово происходит праиндоевропейского *gʰórdʰos («город, укреплённое поселение»), от *gʰerdʰ— («городить», «огораживать»), и родственно английскому yard («двор») и garden («сад»).

Город, град – это отгороженное место. Самоочевидно. Сразу возникает образ окружённого оградой поселения, где жители обороняются от враждебных чужаков. Или, допустим, у нас есть поселение (посад), в центре которого находится защищённая крепость (детинец, кремль, замок), куда жители прячутся в случае опасности. В конечном счёте, защищённое и отгороженное место – это место, где сидит местное начальство, контролирующее округу.

Латинское urbs (город, обнесённый стенами) – близкое понятие, но, возможно, происходит от другого индоевропейского корня, *werb-, со значениями «поворачивать», «сворачивать», «заворачивать», «сгибать». [Я обычно себе такого не позволяю, но правда же, возникает образ частокола, который закручивается сам вокруг себя, улиткой? Люди ведь не сразу научились делать хорошие крепостные ворота. Как было написано в одной странной книге, «древние верили, что стены Трои имели форму лабиринта».]

Скандинавское слово gard («крепость», «отгороженная территория», от древнегерманского gardaz) – родственно славянскому «городу», и, в общем, это одно и то же слово. Историческое скандинавское название Руси, Garðar или Garðaríki, означает «страна городов» или «страна градов-крепостей».

Германское burgburh – близкое по смыслу, укрытие, укреплённое место, крепость.

Наконец, town – аналогично, от германского tun, «огороженное место», изначально, возможно, заимствованное из кельтского, со значением «укрепление на холме». В русском есть старое слово тын (частокол, забор), которое является древним заимствованием из германских языков и родственно английскому town.

City, в свою очередь, восходит к позднелатинскому civitas (тот же корень, что и в цивилизации), и вроде как, на уровне праиндоевропейских корней, это слово родственно русской «семье». С точки зрения изначального смысла, тут подразумевается некое гражданское сообщество, сообщество граждан (полития, республика и т.д.). Понятно, что Париж – это city (excusez-moi, la cité!), Лондон – city, а какой-нибудь маленький городок со смешным именем – нет.

Итак, если сильно огрублять, то наш город, исходя из нашей истории и языка, это такая оборонительная структура, в которой сидит местная власть. Городская экономика, в первую очередь, обеспечивает выполнение военно-политических задач. Города создаются (закладываются) верховным начальством именно с этой целью. Постоянная резиденция верховного начальства и является самым главным городом.

Для Джекобс:

Town – это поселение, где живут люди. Отсюда её любимый пример с company town’ом, городком, построенным какой-нибудь компанией для своих работников, что близко понятию «моногорода». Допустим, есть какой-нибудь важный завод, шахта или иное предприятие. Рабочим и иным сотрудникам, а также их семьям, надо где-то жить, и для них возводят районы с домами. Жителям нужны школы, больницы, магазины, парикмахерские, полицейские участки, и всё это там есть, вместе с людьми, занятыми в тех или иных сферах обслуживания. Но это не город, т.е. не city. Моногорода, военные городки, закрытые «номерные» города советского типа, все они не являются городами в полном смысле слова (city), хотя, безусловно, это «тауны». И да, таун может вырасти в сити, а сити, в отдельных случаях, может деградировать до состояния тауна.

City – это мать и отец вещей. Города являются источником, центром и основным драйвером экономического развития, а также научно-технического прогресса. В городе существует созидательная городская экономика, т.е. старые типы трудовой деятельности в городе порождают новые типы трудовой деятельности, которые отпочковываются от старых и дополняют их. В городе появляются новые товары, в городе происходит импортозамещение, город меняет структуру своего экспорта и переживает взрывной рост (экономики, размеров, численности населения), что является уникальным свойством городов в полном смысле слова.

Но вот об этом нужно будет поговорить отдельно, а потом уже перейти к истории Нового Обсидиана.

Город первичен по отношению ко всему, в том числе, по отношению к политической власти. Вашингтон не стал великим американским городом, несмотря на свой столичный статус, а Нью-Йорк стал, несмотря на отсутствие этого статуса. Наоборот, если посмотреть на историю европейских королевств, королевская власть при необходимости переезжала в самый крупный и процветающий город своих владений, делая его новой столицей. Если встать на точку зрения «экономики городов», административные услуги – всего лишь ещё один пункт в списке товаров, которые город может потенциально производить и экспортировать.

Вообще, бедные и богатые страны – это успешные или неуспешные регионы, структурированные вокруг городов.

Как разрушитель, город отбирает у не-города различные типы деятельности, замещая их собственным, внутренним производством. Например, существовали городки, вся жизнь которых в 19 веке крутилась вокруг доставки в Нью-Йорк льда. Но потом в городе появились рефрижераторы и искусственный лёд, а эти городки умерли. Но как созидатель, город всё время создаёт новые типы деятельности и выносит их за пределы города. Сельское хозяйство – изначальный тип деятельности, который город делегировал деревне. И точно так же в наши дни город создаёт спрос на «экологический» или «этнический» образ жизни, на народные промыслы, жизнь на природе и прочую антропологию. Это всё типы деятельности за пределами города, созданные городом в интересах города. Понятно, что это может быть «этнографическая деревня», реконструирующая образ жизни наших предков, а может быть космодром. Суть от этого не меняется.

Создание новых типов деятельности на базе старых, с отпочкованием от старых – суть городской экономики. Например, была фирма-производитель наждачной бумаги. Она экспериментировала с различными видами клея для крепления абразивного слоя к бумаге. С производством наждачной бумаги вышло не очень, зато случайно изобрели клейкую ленту. Производство клейкой ленты является побочным видом деятельности для материнской фирмы, но может отпочковаться в самостоятельную, многомиллионную индустрию. Так маленькие фирмочки отпочковываются от крупных корпораций, забирая с собой часть кадров и компетенций. Подавляющее большинство разоряется, а ничтожное меньшинство само вырастает в гигантских монстров. Крупному предприятию намного сложнее себя «пересобрать» и сменить тип деятельности на более перспективный, поэтому люди с нереализованными амбициями и идеями уходят в стартапы. Всё вместе это двигает экономику.

Или, например, представим себе средневековый городок, предоставляющий проезжающим мимо купцам постоялые дворы и склады. Так или иначе, торговцам потребуются кузнецы, шорники и так далее. Возникнут разные типы деятельности, обслуживающие и обеспечивающие основную специализацию поселения. Эти породит новые профессии, новые занятности, и всё это может вырасти в новую городскую индустрию, на фоне упадка прежней. Или не породит, конфигурация торговых путей изменится, и городок вымрет, так и не став полноценным городом.

Импортозамещение – это центральная, и, может быть, самая известная идея Джекобс. Город вынужден ввозить продукцию, которой у него нет, но в какой-то момент начинает сам производить подобную продукцию или её близкий аналог – за счёт новых типов деятельности.

Допустим (пример Джекобс), в конце 19-нач.20 вв. японцы очень полюбили велосипеды, но они вынуждены были ввозить их из Европы. И так как в городе Токио было много владельцев велосипедов, возникли кустарные ремонтные мастерские, обслуживающие их потребности. Импортные велосипеды стоили дорого, и запчасти к ним тоже приходилось заказывать из Европы, что было и дорого, и долго, и неудобно. Поэтому токийские кустари научились производить копии этих деталей. Причём, у каждого мастера была своя специализация, одна конкретная велосипедная деталь, которую он умел изготовлять, потому что речь всё ещё шла о ручном, примитивном производстве. В итоге оказалось, что, если мастерские со всего Токио скооперируются, то общими усилиями они смогут собрать велосипед, или хотя бы 90 процентов велосипеда (а где девяносто, там и сто). В Токио стали производить велосипеды – местные и дешёвые. Токио стал снабжать велосипедами другие города Японии, фирмочки, собирающие велосипеды, стали, в итоге, собирать не только велосипеды, и пошло-поехало.

Итак, у нас есть город, в городе есть внутренняя и внешняя экономика. Город что-то производит и экспортирует, получает за это средства, и на эти средства приобретает продукцию извне, импортирует её. Если внутренняя экономика города сможет начать производить близкий аналог поступающего извне товара, то потребность в импорте данного товара снизится. При этом, город по-прежнему производит то, что он производил, и по-прежнему располагает ресурсами для внешней торговли. Но теперь эти ресурсы пойдут на приобретение чего-то ещё, т.е. изменится структура импорта. При прежних объёмах экономики город стал богаче, у жителей появился доступ к новым товарам. Но эти новые товары, в свою очередь, позволят городу развить новые виды деятельности (которые отпочкуются от старых), что изменит структуру городского экспорта, дополнив её. И даже ту продукцию, которую город начал производить для замещения прежнего импорта, он в какой-то момент сможет начать экспортировать на новые, неосвоенные рынки. Всё это срабатывает, как мультипликатор, и экономика города переживает период взрывного, геометрического роста (размеров, населения, чего угодно), что, собственно, и является уникальной особенностью городов.

Важное замечание. Настоящий город по самой своей природе избыточен и неэффективен, и в этом заключается его главное преимущество. В городе много лишнего и ненужного – и это лишнее и ненужное может стать ресурсом развития. В идеально отрегулированном и распланированном поселении отсутствует пространство для экспансии, там нет возможности к чему-то пристроиться и создать что-то своё. Но в настоящем городе всегда будут какие-нибудь заброшенные здания, дешёвые пустыри, что-нибудь списанное и ржавеющее. И в городе будут кадры, необходимые люди с необходимыми компетенциями, часто весьма узкими и специфическими. И так далее, и тому подобное, Джекобс расписывает это долго и со вкусом.

Наконец, и это, пожалуй, самая романтичный момент, города создают города. Настоящий город рождается за счёт других настоящих городов. Городу нужна внешняя торговля, городу нужны развитые рынки сбыта. Новый город складывается в рамках существующей торговой сети, завязанной на какой-то другой, более ранний и крупный город. (Город обычно рождается из поселения, обслуживающего те или иные экономические интересы материнского города.) Торговая сеть и её узлы могут пережить изначальный город-основатель, но без торговых путей не будет и города. Экспансия США на запад, к океану, обеспечивалась развитым Восточным побережьем. Не было бы Нью-Йорка, не было бы и Лос-Анджелеса. Но Нью-Йорка не было бы без Лондона, потому что вся торговля в Атлантике была завязана на Лондон. А Лондона не было бы без Венеции, потому что благодаря Венеции система средиземноморской торговли дошла до атлантического побережья Европы и дальше, до Балтики. Лондон развился и превратился в полноценный город в системе этой североатлантической торговли, с её купеческими конторами и банками. Венеция стала городом благодаря Константинополю, Константинополь – благодаря Риму, а Рим изначально обслуживал интересы этрусских городов. У каждого города есть подобная родословная, даже если мы её не знаем и не можем реконструировать.

Из этого, впрочем, мы получаем, что первый город порождает сам себя, что невозможно. Джекобс обходит это противоречие следующим образом: для появления изначального города нужно, чтобы несколько поселений-протогородов стали торговыми партнёрами друг для друга. Тогда они помогут друг другу одновременно преодолеть барьер и перейти к созидательной городской экономике. Все последующие города будут возникать уже в рамках существующей структуры внешней торговли.

И вот отсюда мы уже может перейти к истории Нового Обсидиана.

«Экономика городов» (The Economy of Cities) Дж. Джекобс, история Нового Обсидиана

Новый Обсидиан 1

«Логическим выводом [из утверждения, что центром прогресса всегда являются города, включая все инновации в сельском хозяйстве], будет то, что возделывание злаков и животноводство в доисторические времена тоже впервые появилось в городах. Но если это так, то существование городов должно предшествовать появлению сельского хозяйства. Чтобы вообразить, как такое могло случиться, и откуда зерновые культуры и домашние животные могли бы взяться в доаграрном городе охотников-собирателей, давайте представим себе именно такой город. Для этой цели я собираюсь вообразить город, который я назову Новым Обсидианом, так как я решила, что он будет центром крупномасштабной торговли обсидианом – тёмным, очень твёрдым природным стеклом, которое образуется в некоторых вулканах. Наш город расположен на Анатолийском плоскогорье, на территории современной Турции.

…Иными словами, Новый Обсидиан, который мы попытаемся мысленно смоделировать, является предшественником реальных руин Чатал-Хююка, а потому вообразить его будет проще, чем целиком выдуманный город. Вторая причина моего выбора состоит в том, что обсидиан был наиболее важным производственным материалом и продуктом бартера в том регионе, где по мнению учёных впервые были одомашнены пшеница и ячмень, хотя, конечно же, помимо обсидиана в местной меновой торговле фигурировали и другие материалы. Таким образом, город, являющийся центром обсидиановой торговли, будет хорошим кандидатом на роль доаграрной метрополии. Безусловно, в той же степени логичным кандидатом в ту эпоху был бы центр медной металлургии на Кавказе или в Карпатах, или какой-нибудь из прибрежных городов, специализирующийся на торговле раковинами.

Пусть этот город и воображаемый, я обязуюсь придерживаться строгого и реалистичного подхода в описании его экономики. В моём Новом Обсидиане будут происходить только те экономические процессы, которые я уже наблюдала в действии в городах современности и исторического прошлого.

Новый Обсидиан, хоть он и процветает за счёт торговли обсидианом, находится отнюдь не у подножия одного из нескольких анатолийских вулканов, где добывают обсидиан. Нет, город расположен как минимум в двадцати милях от ближайшего вулкана из этой группы, а может и ещё дальше. Дело в том, что верхнепалеолитические племена охотников, которые контролировали район вулканов на момент начала меновой торговли, не подпускали чужаков к источнику своих чудесных сокровищ. В далёком прошлом они сами отобрали богатую обсидианом территорию у менее коварных предшественников, а потому не собирались повторять их ошибку.

И потому, начиная с десятого тысячелетия до нашей эры, а возможно ещё раньше, сложился обычай совершать обмен на территории соседнего племени охотников, которое давно уже регулярно приобретало обсидиан для своих нужд, став затем посредником в обсидиановой торговле с другими, более далёкими племенами охотников. Именно поселение этого племени постепенно превратилось в маленький город, наш Новый Обсидиан.

В 8500 г. до н.э. в Новом Обсидиане живёт примерно 2000 человек. Население представляет собой смесь потомков жителей изначального поселения с потомками племён, контролировавших обсидиан, которые ныне по большей части переселились в город, ради участия в торговле и различных сопутствующих ей типах хозяйственной деятельности. Конечно же, оставшаяся, сравнительно небольшая группа людей, по-прежнему добывает обсидиан в вулканах и сторожит окрестности. И каждый день отряды посланцев Нового Обсидиана преодолевают путь до вулкана и обратно, чтобы доставить в город драгоценный груз. Жители города необыкновенно искусны в ремёслах, и со временем становятся всё искуснее, потому что они могут позволить себе узкую специализацию. Религия города необычна в том смысле, что вместо одного племенного божества-покровителя жители в равной степени почитают, восславляют и обращаются за помощью сразу к нескольким. Боги перемешались между собой, как и само население.

Преобладающая система меновой торговли организована следующим образом. Инициатива принадлежит людям, которые хотят что-то приобрести. Странствующие коммивояжёры ещё не вышли на историческую сцену, а потому торговцы, скорее, являются агентами по закупкам, как в своих собственных глазах, так и в глазах окружающих. Безусловно, они доставляют к месту обмена свой собственный товар, но этот товар являются аналогом денег, необходимым условием для приобретения всего того, ради чего торговцы и отправились в путь. Таким образом, когда торговцы прибывают в Новый Обсидиан из всё более и более далёких мест, они делают это ради конкретной цели, чтобы выменять у местных обсидиан, а не сбыть собственную продукцию. Их товары для бартера, по большей части, представляют собой обычную добычу с их охотничьих территорий. Когда жителям Нового Обсидиана нужны какие-либо ценные товары, типа меди, раковин или красителей, то есть всего того, что невозможно добыть в окрестностях города, они посылают своих торговцев для приобретения необходимых вещей в других поселениях. И торговцы берут с собой обсидиан, как если бы он был денежным средством.

Так поселения, обладающие монополией на редкие и драгоценные товары – будь то медь, раковины, красители – превратились в дополнительные центры торговли обсидианом. Их жители меняют излишки полученного по бартеру обсидиана на охотничью продукцию окрестных племён. И точно так же Новый Обсидиан является региональным центром торговли другими редкими товарами, помимо обсидиана.

Новый Обсидиан, таким образом, стал не только производственным, но и логистическим центром. Город предлагает на экспорт не один, а два важнейших товара. Одним из них, конечно же, по-прежнему является обсидиан. Другим экспортным товаром являются услуги – по приобретению, хранению и обмену товаров, которые поступают извне и которые предназначаются для последующих покупателей, которые тоже приходят извне.

Экономика Нового Обсидиана делится на экспортно-импортную экономику, с одной стороны, и местную, или внутреннюю экономику, с другой. Но граница между этими двумя главными составляющими городской экономики не является постоянной. Со временем Новый Обсидиан добавил много новых экспортных продуктов к тем двум, о которых речь шла выше, и вся эта продукция выросла из внутренней экономики. Например, искуснейшим образом сшитые сумки из шкур, в которых обсидиан доставляют из района добычи – время от времени их выменивают охотники и торговцы, которые прибыли в город за обсидианом, но, увидев сумки, захотели нести приобретённый товар домой прямо в них. Изящные, острозаточенные обсидиановые ножи, наконечники для стрел и копий, зеркальца из полированного обсидиана, изготовленные городскими ремесленниками для внутреннего потребления, также становятся предметом повышенного спроса среди людей, прибывших в город за сырьём. Доказавшая свою силу религия процветающего Нового Обсидиана тоже является товаром: распространённые у местных талисманы охотно покупаются. Ещё на экспорт идут украшения и тому подобные вещи.

Среди основных торговых центров процветает заимствование. Долгое время Новый Обсидиан активно продавал сумки из шкур, но затем мастера из посёлков меди и красителей сами стали их производить. Тем временем, в самом Новом Обсидиане ремесленники научились изготовлять аналоги импортных товаров, популярных у жителей города: например, прочных и изящных корзиночек, которые их торговцы иногда выменивали в поселении, торгующем красной охрой, или резных деревянных шкатулок, изобретённых в поселении, чьим основным товаром были окаменевшие раковины моллюсков. К тому времени, когда побочное производство сумок на экспорт в Новом Обсидиане начало проседать, маленький город уже развил небольшую, но компенсировавшую потери экспортную торговлю копиями корзинок и сумок.

Жители Нового Обсидиана, жители других важных торговых поселений, жители всех малых и заурядных поселений охотников-собирателей, расположенных между крупными центрами – все они яростно защищают свои охотничьи территории и изгоняют оттуда любых чужаков. Исключение делается лишь для тех, кто идёт в центры торговли. Это означает, что торговые пути, сходящиеся к Новому Обсидиану из дальних мест, пересекают территории многочисленных племён охотников. Эти пути сначала связывали город с непосредственными соседями, но постепенно удлинялись, по мере того, как покупателями становились соседи соседей, а затем и ещё более дальние поселения. Когда пути, ведущие в Новый Обсидиан, соединились с дорогами, разросшимися вокруг других городов, образовалась транспортная сеть, которая ко временам Чатал-Хююка простиралась на две тысячи миль с запада на восток.

Почти с самого начала был установлен принцип дорожного перемирия. Это стало возможным, потому что нарушители всегда так или иначе соприкасались с территорией племён, уже участвующих в торговле обсидианом. Любые группировки, которые перекрывали дороги или грабили и убивали и торговцев, сразу же лишались доступа к обсидиану, после чего на них нападали объединённые отряды воинов ближайшего города и окрестных охотничьих племён, которые сами использовали торговые пути.

У идущих по дорогам торговых экспедиций есть постоянные, традиционные места для отдыха и водопоя. Это неприкасаемые убежища, подкреплённые всей мощью религиозных законов города. В таких местах всегда есть родник или иной источник воды, и эти источники охраняются столь же строго. Но никаких постоялых дворов пока нет. Торговцы скудно питаются в пути той пищей, которую они взяли с собой. Они не добывают еду на территориях, которые им приходится пересекать. Они идут быстро и не тратят времени зря, но домой они всё равно возвращаются очень голодными.

Дома в Новом Обсидиане построены из дерева и самана, смеси соломы с глиной; спустя несколько веков появятся и глинобитные строения. «Центральная часть» этого маленького города, площадка, на которой осуществляется обмен, на самом деле расположена на краю поселения, там, где сливаются все идущие к городу дороги. По мере того, как город рос, эту площадку специально оставляли незастроенной. Город раздвигал свои границы в противоположном направлении. С той стороны, откуда приходили дороги, разбивают лагерь пришлые торговцы. На месте стоянок появляются постоянные постройки, хотя их хозяева живут в городе только временно. Бартерный рынок – место встречи двух миров. Площадь, таким образом, является единственным открытым пространством во всём городе, появившимся потому, что нынешнее оживлённое место встреч и сделок изначально было границей, нейтральной полосой, местом, где специально ничего не строили. Площадка для торговли, или теперь уже городская площадь в полном смысле слова, развёрнута в ту сторону, где находятся вулканы. Причина проста – именно тут изначально происходил обмен между хозяевами вулканической местности и первыми жителями Нового Обсидиана. Когда соседние племена тоже начали приходить в поселение для обмена, они использовали уже существующее, традиционное место бартера. По самоочевидным причинам, склады ценной продукции расположены не на рыночной площади. Но среди окружающих площадь построек втиснулось множество мастерских, в особенности таких, где работают с дешёвыми материалами.

Чтобы понять, почему Новый Обсидиан стал настолько важным торговым центром, местом, куда стекались путешественники из самых далёких мест, необходимо осознать невероятную ценность обсидиана для охотников. Обсидиан ведь не просто вещь, на которую приятно смотреть, или которая может обозначать высокий статус владельца; это жизненно важный производственный материал. Как только им начинали пользоваться, он превращался в предмет первой необходимости и для охотников любого из небольших торговых городов, и для охотничьих племён за пределами городских территорий. Из обсидиана изготовляли самые острые инструменты, которые вообще могли существовать в то время. (Охотникам нужны максимально острые ножи, чтобы как можно быстрее свежевать и разделывать добычу, от этого напрямую зависит производительность их труда. Джекобс приводит в пример зависимость эскимосов от железных ножей, при том, что железо к ним попадало только из внешних источников – Г.Н.) Обсидиан – это, конечно, не сталь, но это ближайший аналог стали в мире Нового Обсидиана».

Новый Обсидиан 2

«Продовольствие в Новый Обсидиан поступает из двух источников. Часть по-прежнему добывается охотой и собирательством: на изначальной территории, которая патрулируется и охраняется не менее тщательно, чем в те времена, когда предки обитателей города были простыми охотниками-собирателями, или на охотничьих территориях владеющих вулканами племён, чьи «головные офисы» ныне тоже находятся в Новом Обсидиане. Но оставшаяся, весьма значительная часть продовольствия импортируется с чужих охотничьих территорий. Эта та еда, которую на торговой площади меняют на обсидиан и другую продукцию города. Еда является обычным товаром тех групп, которые не платят медью, раковинами, красителями или другими сокровищами. Подходящая съедобная добыча обменивается по выгодному курсу. В каком-то смысле, Новый Обсидиан сумел невероятным образом расширить собственную охотничью территорию, получая, за счёт торговли, добычу с десятков подобных территорий.

Подходящими продуктами для обмена являются те, которые не портятся. Если не считать периодов чрезвычайной нужды и голода, когда жители с радостью берут любые съедобные товары, только непортящаяся еда допускается до обмена. На это есть две причины. Во-первых, если только покупатели не живут совсем рядом с городом, долгий путь негативно повлияет на качество скоропортящихся продуктов. Во-вторых, и это самое главное, жители Нового Обсидиана предпочитают запасть еду и распределять её по мере надобности, а не съедать всё сразу, чтобы потом голодать. Так что импортированная еда практически целиком состоит из живых диких зверей и твёрдых семян. В этом Новый Обсидиан похож на все доаграрные поселения, получающие продовольствие извне.

Благодаря необыкновенно разросшейся и активной внешней торговле, в Новый Обсидиан поступает огромное количество диких зверей и семян. Если животные опасны, их переносят крепко связанными или в плетённых клетках. Если животные неопасны, их стреножат, привязывают, несут на руках или просто гонят перед собой. По сравнению с дикими животными, непортящуюся еду растительного происхождения транспортировать проще, и торговцы могут двигаться быстрее. Так что, особенно когда речь идёт о торговле с отдалёнными племенами, в Новый Обсидиан попадает множество бобов, орехов и съедобных семян.

Импортированное продовольствие вливается во внутреннюю экономику Нового Обсидиана, поступая в распоряжение городских работников, отвечающих за его неприкосновенность, хранение и распределение. Назовём их хранителями – хранителями зверей и хранителями зерна. Для начала посмотрим на обязанности хранителей зверей. Теоретически, их задача довольно проста – они должны сохранять жизнь животным до тех пор, пока не придёт время забить их на мясо. Тем не менее, тут необходим тщательный расчёт. В первую очередь на убой отправляют тех животных, которых трудно прокормить или тяжело контролировать или и то, и другое. Большая часть хищников попадает в одну или сразу в обе вышеназванные категории, поэтому их обычно съедают вскоре после поступления. Ремесленники получают шкуры для выделки и другие побочные продукты. Животные, способные выжить на подножном корму, «покидают холодильник» и попадают на кухню последними. А среди травоядных животных дольше всех остаются в живых самки, как более покладистые. Иногда они даже успевают родить детёнышей перед тем, как отправиться на бойню, и это означает дополнительное мясо и дополнительные шкуры. Хранители зверей Нового Обсидиана, с их необычайно широким ассортиментом «живых консервов», стараются по возможности беречь таких покорных производителей. У хранителей отсутствует концепция одомашнивания, они не думают о том, каких животных можно, а каких нельзя приручить. Они умные люди, у них безусловно развиты навыки решения задач, они анализируют собственный опыт и делают выводы. Но их опыт пока ещё не содержит в себе ничего такого, что могло бы привести к идее вида «давайте попытаемся одомашнить животных». Они просто пытаются как можно эффективнее распорядиться имеющимися в городе запасами диких зверей.

Единственная причина, по которой второе, третье или четвёртое поколение «живых консервов» успевает прожить достаточно долго для того, чтобы оставить потомство, состоит в том, что их легче всего содержать во времена изобилия. Более того, раз за разом, когда срочно требовалось мясо, под нож без колебаний отправляли поголовно и третье, и четвёртое поколение пойманных животных.

Но хранители всегда стараются иметь под рукой потенциальный источник свежего мяса, в особенности для тех радостных случаев, когда в город из дальних краёв возвращаются торговцы Нового Обсидиана – усталые, голодные и рассчитывающие на тёплую встречу. Постепенно хранителям удаётся добиться того, чтобы у них всегда было свежее мясо. Они научились беречь и оставлять, как мы бы сказали, часть стада на развод. Но подобные животные всё равно содержатся в общем загоне со свежими поступлениями (кроме хищных, конечно же), включая разнообразных представителей их собственного вида. А среди родившихся в загоне детёнышей, у тех, кто лучше переносит неволю и быстрее набирает вес на подножном корме, будут, по определению, наибольшие шансы на выживание. Из выросших животных, в свою очередь, в живых всегда стараются оставлять самых послушных.

Случилось так, что в Новом Обсидиане хранители зверей в первую очередь сосредоточили усилия на сохранении и умножении поголовья овец – потому что овец было достаточно просто содержать в неволе, а их мясо на вкус было не хуже любого другого. К тому же, городские мастера особенно ценили овечьи шкуры.

В другом маленьком городе, с которым ведёт торговлю Новый Обсидиан, в живых обычно оставляют пойманных диких коз, так как козы не столь привередливы к качеству кормов. Ещё в одном, откуда Новый Обсидиан импортирует медь, содержат крупный рогатый скот, потому что коровы в меру покорны, и потому что местные мастера особенно заинтересованы в постоянном источнике коровьих рогов. Далеко на западе, на краю торгового пояса, предпочитают оставлять на развод диких свиней, так как они способны прожить на подножном корму в лесистой местности и восхитительно плодовиты.

У хранителей зерна в Новом Обсидиане нет причин беречь отдельные виды семян больше других, и они их не берегут. Полученные по обмену сухие семена хранятся вперемешку и вперемешку употребляются в пищу. В город попадают семена многих и многих видов дикорастущих растений – привыкших к сухой или влажной почве, к песчаной или глинистой, собранных на высокогорье или в долинах, на берегах рек и на лесных опушках. Семена поступают с территорий десятков разных племён, которые не занимаются собирательством на чужой территории, если не считать войн и набегов – но и тогда добытое не хранится, а съедается прямо на месте. Но здесь, в Новом Обсидиане, в крупнейшем мировом импортёре съедобного зерна, семена свободно перемешиваются в хранилищах.

Семена от растений, которые никогда не росли рядом, ссыпаются в корзины и мешки. Их шелушат, молотят и варят, часто смешивая с горохом, чечевицей и орехами.

Если после зимы остаются какие-либо семена, их сеют на пустырях, диким методом – урожайность при таком подходе крайне мала, но те растения, которые всё-таки вырастают рядом с домами, сильно упрощают жителям сбор семян. Семена рассыпаны повсюду – на торговой площади и в её окрестностях, вокруг городских зернохранилищ и во дворах, где женщины шелушат, молотят и пересыпают зерно, унося его в дом и вынося из дома. Там, где семена просыпались, там, где их пробовали намеренно посадить, там, где их обронили мелкие воришки – крысы, мыши, птицы – там могут прорасти и дать потомство растения, скрестившиеся в самых неожиданных сочетаниях. В Новом Обсидиане можно без труда получить новые гибриды зерновых растений, а также гибриды различных бобовых. Наоборот, гибридизации в подобных условиях практически невозможно избежать.

Результаты скрещивания и гибридизации не остаются незамеченными. Их замечают именно те люди, которые обладают наибольшим опытом распознавания видов растений и оценки бартерной стоимости семян, и им прекрасно известно, что в городе появились новые, ранее невиданные семена. Мутации в городской среде случаются не чаще, чем в дикой природе, но в городе их будут чаще замечать, как будут сразу замечены необычные мутировавшие семена, принесённые на обмен. Но все эти новые разновидности, гибриды и редкие мутанты не приводят к осознанной селекционной работе.

Ответственность хранителей зерна не распространяется на семена местных растений, ведь и хранители импортированных зверей не отвечают за дичь, добытую охотниками Нового Обсидиана. Вовсе не хранители зерна первым занялись селекцией новых разновидностей растений. Первыми этот шаг сделали отдельные домохозяйства Нового Обсидиана, поначалу без всякого умысла. Отбор начался, потому что некоторые из участков, на которых высеивались оставшиеся несъеденными семена, давали более щедрый урожай, по крайней мере, по сравнению с другими участками. Как правила, те дома, закрома которых заполняются семенами с «везучих» изобильных участков, это и есть те дома, где после зимы ещё остаются семена для посева– если люди вообще планировали это делать в текущем году.

Беспрецедентная разница в урожайности между худшими и лучшими засеянными участками Нового Обсидиана приводит к неслыханной ситуации: внутри городской общины отдельные люди начинают торговать зерном. В том смысле, что они раздают соседям семена в обмен на различные безделушки. Вероятно, подобная торговля охватывает исключительно женщин. Эта схема могла бы показаться излишне радикальной их предкам, но для нынешних жителей это уже не так – практикующие подобные обмены люди берут за образец бартерные сделки, давным-давно совершающиеся на городской площади.

Благодаря внутригородской торговле семенами, собранными с самых урожайных участков, все посевы в Новом Обсидиане начинают давать более обильный урожай по сравнению с дикими растениями. Жители города не догадываются, почему их зерно «самое лучшее», но они знают, что это так. А вот на следующем этапе одомашнивания растений уже начинается преднамеренная и осознанная селекция. Отбор целенаправленно ведётся среди существующих разновидностей и произведённых от них новых культур, гибридов и мутантов.

Потребуется множество поколений, и не только пшеницы и ячменя, но и самих жителей, прежде чем семена Нового Обсидиана смогут превратиться в высококачественные зерновые культуры. Но процесс этот мог начаться только при соблюдении следующих условий:

    1. Семена растений, которые не растут в одной местности, должны, тем не менее, прорастать в одном и том же месте, часто, постоянно и на протяжении значительного времени.
    2. В том же самом месте за возникающими разновидностями растений должны постоянно и тщательно наблюдать знающие люди, способные правильно распорядиться результатами своих наблюдений.
    3. Наконец, это место должно быть ограждено от нехватки продовольствия, чтобы там со временем мог образоваться неприкосновенный зерновой фонд. В противном случае селекционный труд по повышению урожайности зерна будет раз за разом прерываться в самом начале, не давая никаких результатов. Короче, без изобилия не обойтись. Да, необходимо ещё и время, но время само по себе не дало бы Новому Обсидиану одомашненные зерновые культуры.

Постепенно Новый Обсидиан стал производить собственное мясо и зерно, во всё больших объёмах. Но это не значит, что в городе накопился избыток ненужной импортированной еды. Начнём с того, что новаторская практика выращивания еды сама по себе требует новых инструментов и новых производственных материалов. Население Нового Обсидиана растёт, а вместе с ним растёт и количество работ, в которых нуждается Новый Обсидиан».

Новый Обсидиан 3

«Общее количество получаемого Новым Обсидианом продовольствия складывается из добычи с собственных территорий, из полученных по обмену диких зверей и дикорастущих растений, и, с недавних пор, из мяса и зерна, произведённого в самом городе. Объёмы необходимого продовольствия растут, но доля импорта падает, так город производит всё большее количество еды. (Принадлежащие городу охотничьи территории, надо полагать, дают не больше и не меньше обычного.) Короче говоря, город теперь сам снабжает себя продукцией, которую он раньше был вынужден импортировать. В принципе, почти то же самое когда-то произошло с корзинками, которые сначала импортировались, но потом их научились делать местные мастера, и импорт потерял смысл. Так как Новый Обсидиан раньше импортировал огромное количество продовольствия – по сравнению с теми же корзинками или шкатулками – то замещение импорта собственной продукцией серьёзно повлияло на городскую экономику.

Вместо ненужной еды Новый Обсидиан теперь может импортировать что-то ещё – много чего ещё. Эффект такой, будто бы Новый Обсидиан резко увеличил объёмы внешней торговли, хотя на самом деле они не менялись, просто фокус сместился с продовольствия на другие импортные товары. Эти перемены радикально повлияли и на экономику других племён, ведущих торговлю с Новым Обсидианом. Обычные охотники, приходящие в город за обсидианом, начинают замечать, что сырьё и производственные материалы с их территорий – меха, шкуры, связки тростника, жилы и рога – охотно приобретаются горожанами, в то время как за мешочки с семенами и измождённых, тощих животные былого обсидиана уже не получишь.

Теперь и сами городские торговцы путешествуют всё чаще и заходят всё дальше в поисках необычных материалов для городских мастерских. Вещи, которые ремесленники теперь могут произвести из поступающих новых материалов, приводят к взрывному увеличению городского богатства, взрывному распространению новых видов деятельности, взрывному росту объёмов экспорта, наконец, к взрывному росту самого города. Количество необходимой городу работы и численность населения одновременно и стремительно растут – настолько быстро, что часть обитателей прилегающих территорий превращаются в постоянных жителей города. Городу необходимы рабочие руки. Новый Обсидиан пережил тот важнейший экономический сдвиг, который является уникальной особенностью городов: резкий скачок темпов роста за счёт замещения привозных товаров собственной продукцией, с последующим смещением фокуса импорта.

Торговцы Нового Обсидиана берут с собой в дорогу еду из города. Иногда они приводят обратно незнакомое животное, или приносят многообещающие семена из далёких краёв. И посещающие Новый Обсидиан торговцы из других маленьких городов тоже иногда возвращаются назад с новой едой и рассказами о том, что они видели в метрополии. Так новые одомашненные породы животных и растений изначально распространяются только из города в город. Сельская местность всё ещё представляет собой мир, где дикая еда ходит и растёт сама по себе, и добывают её охотой и собирательством. Разведение животных и растений пока ещё остаётся сугубо городским видом деятельности. Копировать инновации в этой области пока удаётся только жителям других городов, а не охотникам в обычных поселениях.

(…)

Конечно же, реальный Чатал-Хююк обладал доступом к [обсидиану] и торговал этим ценным ресурсом, но у него было что-то ещё, столь же ценное и более уникальное. Там существовала созидательная внутренняя экономика. Именно этим полноценный город отличается от торгового форпоста с доступом к руднику. Жители Чатал-Хююка добавляли новые виды деятельности к старым в рамках внутренней экономики города.

Различные доаграрные поселения, жители которых занимались бартером того или иного ценного местного ресурса, могли временно породить созидательную экономику – её проблеск, вспыхнувший и погасший в ничтожный по историческим меркам миг. Но ни в современном мире, ни в известной нам истории не было такого, чтобы созидательная внутренняя экономика – т.е., проще говоря, городская экономика, как таковая – могла сформироваться самостоятельно, изолированно от других городов. Город не может вырасти за счёт одной лишь торговли с сельскими окрестностями. Существование настоящего города, как можно судить, всегда подразумевает существование целой группы городов, ведущих торговлю друг с другом. Из данного утверждения можно сделать обоснованный вывод, что и в доисторические времена зарождающиеся проблески созидательной экономики смогли бы закрепиться и дать начало полноценному развитию – как это явно случилось в Чатал-Хююке – только при условии, что несколько небольших городов одновременно стали бы друг для друга растущим рынками.

Если моя аргументация верна, то отнюдь не появление сельского хозяйства, при всей его значимости, было самым важным открытием, или, если хотите, событием неолита. Напротив, существование устойчивой, взаимозависимой, созидательной городской экономики сделало возможным появление множества новых видов человеческой деятельности, включая сельское хозяйство.

Как сельское хозяйство могло превратиться в деревенский промысел

Конечно же, в те времена, когда в городах начали разводить одомашненных животных и выращивать одомашненные растения, ни о каком сельском хозяйстве «на селе» речи не шло, не существовало никаких аграрных деревень или иных поселений, специализировавшихся на выращивании продовольствия. В городах сельское хозяйство было всего лишь одним из многих видов экономической деятельности, завязанных на интенсивную торговлю и производство. Мир за пределами городов был миром охоты и собирательства, обширным неосвоенным пространством, где изредка встречались небольшие и примитивные поселения охотников.

Подобно тому, как сейчас новые аграрные технологии разрабатываются в городах, а затем уже внедряются на селе, так и само сельское хозяйство должно было быть однажды перенесено из города в деревню. Наиболее вероятной причиной такого переноса было то, что для животноводства требуется очень много места. Для выращивания зерна достаточно сравнительно небольших участков, и в выдуманном городе типа Нового Обсидиана, да и в настоящем Чатал-Хююке, жители вполне могли себе позволить просто обрабатывать городские поля, как это делали обитатели раннесредневековых европейских городов или первые поселенцы в Бостоне. Но для выпаса скота нужно много земли, и потому возможности неолитического города по содержанию животных в городской черте были бы очень быстро исчерпаны. Решить проблему можно было бы перемещением скота – переносом городских стад и связанных с их выпасом работ на пастбища, отстоящие от города более чем на день пути (относительно скорости перегона скота). Вместе со стадами отселятся пастухи и члены их семей, и эти семьи возьмут с собой всё необходимое для выращивания зерна для собственных нужд, а также кухонные принадлежности и прочие предметы каждодневного обихода. Как следствие, теперь в окрестностях Нового Обсидиана одновременно присутствуют деревни двух типов – старые, практически не изменившиеся поселения охотников, и новые, качественно отличающиеся от них аграрные сёла.

Аграрное село, таким образом, представляло собой узкоспециализированную общину, занятую в одном из сегментов городской деятельности и чем-то схожую с современными моногородами. Эти первые аграрные села производили для города мясо и шерсть. Все остальные продукты, включая зерно, селяне производило для внутреннего потребления. То, что они не производили сами, они получали из города, в обмен на мясо и шерсть. Если в деревне не хватало семян, местные жители, само собой разумеется, пополняли свои запасы с помощью городских хранителей зерна. Когда в городе появлялись технологические инновации, имеющие отношение к сельскому хозяйству, эти инновации внедрялись на селе.

Поначалу на выбор места для новой деревни влияли только соображения, связанные с выпасом скота. Деревни должны были находится на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы их стада не забредали к соседям на пастбища, но не слишком далеко, как друг от друга, так и от города. А как только были изобретены подобные специализированные и экономически несамостоятельные поселения, для них тут же нашлись и другие задачи, и задачи эти, в свою очередь, повлияли на расположение новых деревень. С точки зрения торговцев, например, деревни выгодно было размещать вдоль торговых путей, одну за одной, и чтобы их цепь вытянулась как можно дальше. Деревни обеспечивали торговцев продовольствием, а также многими другими удобствами: как маленький кусочек городской жизни вдали от города. Другие деревни ставились так, чтобы контролировать и охранять удобные места для водопоя, даже если для этого приходилось оставлять в стороне территорию, более подходящую для пастбищ. Охотников заставляли уступать территорию новым поселенцам, а если кто-то пытался сопротивляться, то таким племенам объявляли войну, и, вероятнее всего, их истребляли, порабощали или изгоняли.

В том случае, если изначальный город-прародитель будет уничтожен людьми или стихийным бедствием, оставшиеся сёла, если им вообще удастся пережить катастрофу, будут предоставлены сами себе, существуя в качестве разрозненных фрагментов прежней полноценной экономики. Подобные осиротившие деревни, конечно же, сохраняют свою специализацию – они продолжают делать то, что умеют делать – но обслуживают они теперь исключительно свои собственные потребности. Они не будут развиваться, потому что нет больше города, откуда они могли бы получать новые технологии. Надо полагать, что в доисторическую эпоху уничтожение городов раз за разом порождало такие осиротевшие деревни.

Когда эти деревни теряли часть собственной экономической жизни, они уже никак не могли вернуть или воссоздать утраченное. Я подозреваю, что именно этим объясняется появление кочевых скотоводческих племён. Жителям неолитической деревни, оставшимся без зерна вслед за уничтожением родного города, неоткуда было получить новый семенной фонд. Всё, что у них оставалось – это животноводство и небольшое количество сопутствующих ремёсел, сырьё для которых, в основном, тоже поставляли выращиваемые животные. Таким людям приходилось становится кочевыми скотоводами. Без всякого сомнения, язык, на котором говорили кочевники, позволял и тысячелетия спустя установить их происхождение от той или иной древней городской цивилизации.

А пока деревня всё ещё процветала и пользовалась защитой породившего её города, живущие вокруг охотники-собиратели, не знавшие городской жизни, нередко ассимилировались сельской общиной, превращаясь, надо полагать, в слуг или наложниц местных жителей – практически так же, как подобные племена ранее становились частью города.

Но охотничьи племена, сумевшие избежать ассимиляции, не стали бы развивать сельское хозяйство, пусть даже часть их территории была бы захвачена и использована в качестве пастбищ и для строительства. Иногда они могли нападать на деревни, но украденное у крестьян зерно и скот не превращали охотников и собирателей в земледельцев. В лучшем случае, грабители могли бы использовать (а не просто съесть) добычу в рамках отдельных, самых примитивных форм сельского хозяйства – если сравнивать с тем уровнем, который к тому времени уже был достигнут в городах и связанных с ними аграрных поселениях».

Социальная эволюция

Тезис Джекобс, как я уже сказал, состоит в том, что город первичен, деревня вторична. Город создаёт деревню. Сельское хозяйство зарождается в городе, как и все последующие системы хозяйствования и технические инновации.

Впрочем, в рамках её системы это утверждение тривиально. Чтобы противопоставить город деревне и размышлять о различиях между деревней и городом, нужно иметь в наличии эту самую деревню, занятую сельским хозяйством. А в рамках этой концепции, деревни не существовало, пока город не вынес аграрное производство в сельскую местность. До этого момента существовали только поселения охотников-собирателей, и город в полном смысле слова вырастает именно из такого поселения.

Почему историки этого не понимали? Потому что, по мнению Джекобс, над ними веками довлела библейская (то есть, сказочная) история про Каина и Авеля, где земледелец Каин сначала убивает доброго скотовода Авеля и только потом основывает первый город. Ergo, сельское хозяйство и деревня Адамовка первичны, а город и прочие инновации каинитов – вторичны.

Да, я знаю. История о том, как палеолитические охотники с имеющимися у них средствами ловили медведей, львов и волков, чтобы держать их в качестве «живых консервов», а потом тащили несчастных упирающихся хищников на рынок, чтобы обменять их на обсидиан, просто смехотворна. Этого никогда не было, этого не могло быть, это просто так не работает, в принципе. Когда у людей возникла потребность в хранении мяса, люди научились его сушить и коптить. Это всяко проще. (Ещё она пишет, что у людей на рубеже неолита не было концепции домашних животных. Концепции не было, а собаки уже были!)

И я цитировал отрывки лучшей в мире arishai, и она сказала, что с точки зрения экономиста описанная модель не выдерживает никакой критики, даже без вышеупомянутой ловли медведей.

И да, урбанисты любят Джейн Джекобс и её модель («но в главном-то она права!»), а археологи ненавидят. Потому что история Нового Обсидиана не имеет ничего общего с реальными находками и с теми обществами каменного века, которые можно реконструировать по данным археологии.

Меня же привлекла сама эта модель, как цельная, эволюционная модель социального развития. Через эту модель мы можем понять, как Джейн Джекобс воспринимала мир, какой образ человеческой истории существовал у неё в голове. Эту модель можно развивать и можно сравнивать её с другими аналогичными моделями.

Например, обратите внимание, как у неё решается вопрос с религией. У каждого племени был свой дух-тотем-прародитель, но затем племена стали жить в одном городе и молиться всем одновременно. Очень просто.

Или как у неё решается вопрос со властью. В принципе, никак не решается. Очевидно, что какая-то система управления в Новом Обсидиане присутствует, но в тексте об этом нет ни слова. Люди просто рационально оценили выгоду совместного проживания с разделением труда и самоорганизовались.

Наконец, война. Формально, боевые действия там описываются, в формате «городское ополчение и союзные племена против нарушителей конвенции». Учитывая, что жители Нового Обсидиана и окрестных земель изначально являлись охотниками, стоит ожидать, что всё взрослое мужское население умело стрелять из лука и колоть копьём. Ну а дальше разросшийся Новый Обсидиан прокатывается катком по племенам, не желающим уступать городским свою землю, и обеспечивает их занятостью в качестве «слуг и наложниц» городских колонистов. За счёт, понятное дело, численного и качественного превосходства обсидианцев, у которых есть многотысячное население, доступ к лучшим материалам каменного века и искусные специалисты-ремесленники. Плюс многовековые навыки племенной дипломатии, плюс экономическая мощь, благодаря которой все хотят с ними дружить.

Но мне после этого текста хотелось бы увидеть столь же выдуманную и столь же яркую модель, которая рассматривала бы исторические корни государственной власти и войны. Как они появились, как они развивались?

[Если следовать логике Джекобс, то города старше государства, и государство тоже должно было появиться в городе – и я даже видел статьи, рассматривающие именно этот вопрос, но сейчас их не найду.]

arishai тут же задала мне уместный вопрос про марксизм и марксисткую «пятичленку».

С этим сложно. Эта история не про Маркса, но Маркс с Энгельс, безусловно, являются персонажами этой путанной и бесконечной истории. Даже из того, что я уже написал…

Ох. В рамках этой темы:

Через эту модель мы можем понять, как Джейн Джекобс воспринимала мир, какой образ человеческой истории существовал у неё в голове.

Образ человеческой истории Маркса и Энгельса — это немецкая гимназия. «Вот это настоящее, которое вокруг нас — фабриканты, банкиры, солдаты, депутаты. А это прошлое — рыцари, замки, турниры, крестьяне. А вот римляне и греки в красивых туниках, с рабами, рабынями и всем, что нужно для счастья и философии. А вот наши далёкие праотцы, суровые германцы в шкурах и рогатых шлемах…»

Ну к чести Маркса, когда он познакомился с историей Китая, он придумал «азиатский способ производство«. Но это несколько обесценивает канонические формации, потому что делает их список открытым.Туда, получается, можно добавлять пункты!

И об этом в принципе не стоило бы говорить, если бы вокруг всё ещё не встречались жертвы советского школьного образования (ну знаете, такие: «разные виды не могут скрещиваться» и т.д.). Их мало, но они всё равно ещё есть.

Но да, зависимость наших представлений об историческом процессе от тех обрывков исторических знаний, которые застряли у нас в голове, от той истории, которую нам преподавали в школе — это интересная тема. Тот же Фоменко ведь не на пустом месте вырос. Я имею в виду, даже если мы попробуем выдумать историю (другого народа, выдуманного мира), она всё равно будет опираться на имеющийся у нас в голове шаблон. А это ещё одна моя любимая тема — ментальный ландшафт. Насколько «Приключения Пиноккио» полны холмов и виноградников Италии, а также морского побережья и островов Средиземноморья, настолько события «Золотого ключика» происходят посреди родных лесов, болот, речушек и затянутых тиной прудов. Говард, Толкиен и Норман — невероятно разные люди, но когда они рисовали карты своих миров, все трое помнили, что на западе берег обрывается в бескрайнее море, а на востоке у нас горы. (И это особенно смешно с учётом того, что Говард и Норман — американцы, но ментальная география их фантазий всё равно была западноевропейской.) А потом ты играешь в японскую ролевую игру и видишь карту, представляющую собой крупные острова с изрезанным побережьем, затерянные посреди океана. Я отвлёкся, но, думаю, вы поняли, что я пытаюсь сказать.

Или вот, другая тема — меня завораживают такие вещи: два разных слова, обозначающих одно и тоже, или одно и то же слово, означающее разные вещи для разных людей и в разном контексте.

Я учился на истфаке, и там в ходу было по-крайней мере два разных значения термина «феодализм». Одно значение характеризовало состояние аграрных обществ, достигших определённого уровня военного и экономического развития. В этом смысле, феодализм был и в Японии, и в Индии, и на Ближнем Востоке, и где угодно. (В классическом китайском романе «Троецарствие» описано феодальное общество.) Другое значение описывало конкретное сочетание правовых и экономических практик, сложившихся в Западной Европе в определённые века (в ходе т.н. «феодальной революции»). Эта система отношений дошла до исторической Польши, но дальше на восток уже не проникла. Таким образом, на Руси никакого феодализма не было, никаких тебе замков, рыцарей и турниров во имя прекрасных дам.

Можно сказать, что это широкое и узкое значение термина. Возможно, например, и «сверхширокое», типа такого: «вместо рабовладения и феодализма — «большая феодальная формация» (Ю. М. Кобищанов)«. Т.е. сословное аграрное общество = феодализм, какие бы конкретные формы он не принимал в тех или иных условиях.

Наконец, косвенно, но тоже связанное с марксизмом, почему в «Башнях и Баррикадах» не было упомянуто рабовладельческое общество? Один человек даже написал довольно глупую вещь, показав этим, что он совершенно не вкурил: «Если уж автор такой марксист, то ему следовало бы ввести и рабовладельческие страны» (о, да, я ещё тот марксист!).

Дело в том, что да, речь шла об исследовании советской страны воображения, и да, рабовладельческие общества там были представлены слабо. Т.е., при желании можно вспомнить советские детские приключенческие книги и с такой тематикой («Золотые яблоки Гесперид» Валентина Тублина?), и, само собой, имя Спартака было увековечено в балете и футболе. Но всё это нельзя даже близко сравнить с пронзающим небо готическим собором советской «феодалики», которая одна представляла собой целую планету. В «рабовладельческом обществе» чувствовалось что-то ненастоящее. В истории Руси его не было, у нас мужики в шкурах и рубахах плавно перетекали в мужиков в кольчугах и латах. Нет, понятно, что некоторые люди из верноподданнического марксизма находили античное рабовладение и в жизни киевского полиса, но всё равно это было что-то не то. Феодализм был актуален. Советские воины-интернационалисты помогали прогрессивным силам Афганистана бороться с феодальными пережитками. (Само наличие рабов всё ещё не делает общество рабовладельческим в марксистском смысле; см. сюжеты про рабовладение в США.)

Всё это каким-то забавным образом связано с моей семейной историей. Отец мне рассказывал, как в свои школьные годы чудесные он попытался срезать молодую учительницу истории, спросив её об «азиатском способе производства» — а отец определённым образом был в курсе той дискуссии благодаря своему отцу, выдающемуся советскому китаеведу. При этом да, даже в своей последней книге дедушка использовал периодизацию истории Китая, которая включала в себя рабовладельческое общество. Но я читаю викистатью и вижу:

«К середине 1990-х гг. можно говорить о научной смерти пятичленной схемы формаций. Даже её главные защитники в последние десятилетия XX в. признали её несостоятельность. В. Н. Никифоров в октябре 1990 года, незадолго до своей кончины, на конференции, посвящённой особенностям исторического развития Востока, публично признался, что четырёхстадийные концепции Ю. М. Кобищанова или В. П. Илюшечкина более адекватно отражают ход исторического процесса».

Ага! Дедушка готов был осторожно признать, что в идее отказаться от концепции рабовладельческого общества, как чего-то универсального-стадиального, была своя логика.

Возвращаясь к Джекобс, вернее, к разговору о социальной эволюции. Я обобщил своё восприятие марксизма в посте «Марксистская теория развития«, на основе завиральных идей Бориса Фёдоровича Поршнева насчёт антропогенеза (рождение человечества из противостояния эксплуататорского ядра и эксплуатируемой периферии в рамках одного вида) и его же трактовки рабовладельческого общества (противостояние эксплуататорского ядра и эксплуатируемой периферии в рамках одной Ойкумены), где очевидный хронологический промежуток был заполнен цитатами из gans2 про «первый город — зиндан«.

«А я слышал от А.Е. Москаленко такой вариант. Грацианский сказал: «Две проститутки подрались, а вы, Борис Федорович говорите: Классовая борьба, классовая борьба…»» (+ Ришелье — французский фюрер.)

Но в такой форме «марксистскую теорию развития» уже можно сравнить с концепцией Джекобс. Которая, конечно же, писала только о генезисе города и городской экономики, но раз город для неё мера всех вещей и источник всякого развития, то такое сопоставление уместно. Легко заметить, что её ментальная конструкция совершенно другая.

Эпилог

Последняя схемка в книге «Экономика городов» выглядит вот так:

Прошлое Настоящее Будущее?
ремесленное производство массовое производство дифференцированное производство
организуется купцами организуется производителями организуется поставщиками услуг

Она это писала в шестидесятые годы и имела в виду примерно следующее. С ремесленным производством всё понятно. На смену ремесленному производству пришло крупномасштабное фабричное производство стандартизированной продукции. Состоятельные господа могли позволить себе одеваться у портных, а простые граждане покупали готовую фабричную одежду. (И потому были похожи между собой, и население разных стран отличалось друг от друга по одежде, потому что их одежда производилась на разных фабриках.) И дальше она пишет про то, как иностранцы из бедной послевоенной Европы, приезжая в США, удивлялись тому, как роскошно выглядели те же простые американские кассирши. Потому что американская промышленность уже начала производить такой широкий ассортимент разнообразной продукции, что женщины «из народа» могли позволить себе собственный индивидуальный стиль. Просто за счёт комбинирования готовых, купленных в магазине вещей. И вот это, пишет она, и есть будущее — не одинаковые товары для всех, а куча разнообразных товаров на любой вкус, пусть большая часть из них и будет выпущена сравнительно небольшой серией. И «поставщик услуг» — это, можно сказать, то, как она из тех шестидесятых видела сегодняшний Amazon. Или, толкуя её мысль расширительно, Google или какую-нибудь ещё глобальную платформу с сервисами.

Я подумал, что это забавно ложиться на историю геймдева.

Ремесленное производство — это то, с чего всё начиналось. Несколько единомышленников сидят за компьютерами и ваяют «игру своей мечты», как они её видят. Ведущую, организационную роль на этой стадии играют магазины, торгующие розничной продукцией. Потому что игра (лицензионная) попадает к покупателю только через магазин. [Игрок получает свой товар либо от честных купцов, либо от пиратов, всё правильно.]

Переход к массовому производству — это когда ведущую роль захватили крупные производители, фабриканты, типа EA. Команды единомышленников или разорились, или были куплены гигантами, или выросли в гигантов. Тут модель такая — раз в год (условно) в рамках того или иного жанра миллионым тиражом выходит игра класса ААА, в которую обязаны играть все (в идеале — вообще все, но как минимум, те, кто интересутеся жанром и играл в предыдущие игры производителя). При этом, жанры давно определены и поделены.

С сервисами забавно. Будущее всегда со знаком «?», т.е. мы не можем сказать, что будущее наступило, пока у нас не появится какое-нибудь новое будущее. Все сейчас хотят быть suppliers of service. Даже возникла расхожая фраза «игра, как сервис«, которая в текущих условиях не означает ровным счётом ничего. При этом, проблесками будущего-в-настоящем является, с одной стороны, инди-сцена, а с другой стороны, то, что сделало её возможным — цифровая дистрибуция и платформы типа Стима. Т.е., собственно, Стим. Стим — это поставщик услуг, та платформа, без которой вообще нельзя, и которой все завидуют. Услуги — это продажа игровых движков, или даже инструментов для производства игр (типа злосчастного RPG-maker’а). И идея дифференцированного производства, в том смысле, что каждому человеку нужна его собственная, конкретная, индивидуальная игра, даже если он её пока не нашёл или её для него ещё не сделали. Или он сам для себя её ещё не сделал.