Этические системы: Колберг и Лефевр

(автор: gest)
(2008 год)

 

Колберг

Может, написать про Колберга?
Правда, я хотел о нём сказать после Лефевра, но концепция Колберга предшествует концепции Лефевра хронологически; плюс, я скачал книгу Лефевра, что дало мне много нового материала. Да и пост о Колберге набить, очевидно, проще (надейся — Г.Н.).

Итак, тема — попытки отрефлексировать Западную этику Крылова изнутри, с точки зрения её носителей.

Лоуренс Колберг писал о ступенях морального развития. Развиваясь, как личность, человек последовательно поднимается по лестнице морали. Движущей силой этого развития Колберг считал стремление к справедливости — что соответствует моему пониманию базовой ценности Третьей этической системы.

(Материалы я брал из сети, в первую очередь — отсюда и отсюда)

Всего Колберг выделял шесть ступеней, которые образуют три группы — предконвенциональные, конвенциональные и постконвенциальнальные. Важно понять, что речь не о выборе конкретного действия, но об обосновании выбора — «я сделал это, потому что…». Колберг исследовал именно то, как люди оправдывают или осуждают чьи-то действия в той или иной гипотетической ситуации.

Предконвенциональный уровень, «детский». Здесь моральная оценка действий зависит от их непосредственных последствий.

1. Страх наказания («если я это сделаю, мне будет бо-бо», «если вы им не поможете, они вас зарежут», «родители накажут», «духи покарают»). Готовность подчиниться правилам или приказу, чтобы избежать неприятностей; власть однозначно ассоциируется с силой, и наоборот. В общем, это первая ступень, которая присутствует уже у самых маленьких детей, хотя встречается и у отдельных нравственно незрелых взрослых. Большие и сильные («власть», «взрослые», «боги») устанавливают свои правила, опираясь на силу и страх, на кнут и пряник. «Красть плохо», потому что «это против закона», то есть «за это накажут». Чем жестче кара за то или иное поведение, тем более неправильным («греховным») оно считается, и наоборот — допустимо всё, за что не накажут, или накажут несильно. На этой ступени у человека отсутствует представление о том, что точка зрения других может отличаться от его собственной. Такие убеждения можно назвать авторитарными. С этой ступенью также связывают слепой эгоизм.

2. Ориентация на собственные интересы («а что я за это получу?», «а что мне это даст?»). Человек осознаёт, что помимо навязанной извне нормы, есть и его собственная точка зрения — которая, соответственно, абсолютизируется. Человек по-прежнему помнит про кару и наказание, но воспринимает их уже не как меру греховности поступка, но лишь как возможную неприятность, как опасность, которую следует избегать. Правильными действиями считаются те, что приносят непосредственную выгоду. Здесь можно встретить определённый интерес к проблемам других людей, но лишь в той степени, в которой это помогает достичь собственных целей, по принципу «ты мне, я тебе». Таким образом, есть понятие союза или договора ради общей выгоды, но не более того; лояльность и уважение к другим людям сами по себе ценностями не считаются. Носители подобной этики нередко кажутся аморальными, хотя у них есть определённое представление о правильном, достойном поведении, связанное с вышеупомянутой концепцией «честной сделки». Эту ступень можно описывать в терминах морального релятивизма или прагматичного эгоизма.

Конвенциональный уровень, в свою очередь, типичен для подростков, хотя многие взрослые люди так и не выходят за его рамки. Этичность действий оценивается по тому, насколько они соответствуют общественными нормами и требованиями.

3. Ступень, связанная со стремлением соответствовать и достигать гармонии в межличностных отношениях. Речь уже не о простых сделках — личность взаимодействует с обществом, выполняя различные социальные роли. Люди становятся восприимчивы к чужому одобрению или неодобрению, так это служит мерой их социального успеха. К этой ступени относится стремление стать «хорошим мальчиком»/»хорошей девочкой» и соотвествовать требованиям, которые предъявляются обществом к данной роли. Человек начинает считать, что подобное поведение само по себе является ценностью. Оценка действий как этичных или неэтичных связывается с тем влиянием, которое они оказывают на отношения с другими людьми, что включает в себя такие понятия, как уважение, благодарность и «золотое правило этики» («поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой»). Высоко оценивается любовь, доверие, сочувствие, забота о других людям. Подчинение правилам и власти имеет смысл только в той степени, в какой это помогает поддерживать и укреплять социальные стереотипы и роли. Помимо моральности самих действий и их последствий, на этой стадии уже начинают оценивать намерения, стоявшие за тем или иным действием, а также личные качества людей, которые их совершили.
(Человек, чьим мотивом является корысть или трусость — плохой человек. Неоднозначные действия, но совершённые ради любви, могут казаться героическим. И так далее.)

4. Стремление к общественному порядку и дисциплине. Здесь важно следовать законам, правилам и социальным нормам, уважать иерархию и выполнять свои обязанности, потому что это необходимо для существования здорового общества, как такового. Мораль выходит за рамки желания заслужить одобрение окружающих: та ступень лучше всего работала в двухсторонних отношениях с друзьями и близкими родственниками, но теперь человека начинают волновать проблемы общества в целом. А общество должно научиться ставить себя выше интересов отдельных личностей. Обычно, здесь уже сформулирован некий базовый идеал, или идеалы, то есть раз и навсегда расписано, что хорошо, а что плохо. Человек видит себя полноправным членом такого общества, представителем и выразителем его принципов. А если кто-то один посмеет нарушить эти принципы, разве остальные тогда не решат, что и им всё можно? (И тогда наступит хаос.) Таким образом, готовность соблюдать и защищать закон и порядок является долгом и обязанностью каждого человека. Нарушать закон плохо, неэтично. Порядок существует там, где есть понятие вины и ответственности за свои действия. Короче, dura lex sed lex.

Постконвенциональный уровень также называют «принципиальным». Человек начинает понимать, что личность и общество — это две разные вещи, и что собственное мнение и собственная природа важнее того, что предписывает общество. Из-за этого постконвенциональный уровень, особенно в его высших проявлениях, иногда путают с предконвенциональным эгоизмом.

5. Эта ступень связана с концепцией общественного договора. На предыдущей, четвёртой стадии, люди стремились обеспечить бесперебойную работу социальных структур. Но эффективность и этичность — две разные вещи. Тоталитарное общество может быть отлично организованно, но вряд ли является нравственным идеалом, достаточно вспомнить нацистскую Германию. Нет, теперь люди начинают задумываться о том, что такое хорошо и что такое плохо применительно к социуму. Они пытаются сначала теоретически сформулировать для себя, какие нормы и права обязаны соблюдаться в правильно устроенном обществе, а затем уже оценивают существующие струкуры согласно этим критериям.

Да, здесь изначально предполагается, что люди являются носителями разных ценностей и различных точек зрения. Основой общества, таким образом, является готовность договариваться и добровольно сотрудничать с другими людьми ради общего блага. По-крайней мере, считается, что все разумные люди согласятся со следующими утверждениями. Во-первых, все хотят обладать определёнными правами, вроде права на жизнь и свободу, и знать, что эти права защищены. Во-вторых, люди предпочитают иметь возможность менять несправедливые законы и улучшать общество, в котором живут, при помощи демократических процедур.
Исходя из этого, законодательство рассматривается, как общественный договор, а не как жёсткая, фиксированная структура. Законы, которые утратили свою полезность и перестали удовлетворять население, должны меняться в соответствии с принципом «наибольшего блага для наибольшего числа людей», что достигается опорой на волю большинства и неизбежными компромиссами. Демократические режимы формально основаны на этих принципах.

(Формально, ага. Пятая стадия выражена в Декларации независимости. Есть подозрение, что с тех пор ведущие демократии давно и прочно сели на «четвёрку»: человек для субботы, а не суббота для человека. — Г.Н.)

Человека, достигшего пятой ступени, можно считать законопослушным, ведь законы для него — это обязательства, которые люди согласились исполнять до тех пор, пока не смогут поменять их демократическими методами. Тем не менее, человеческая мораль и права («право на жизнь», и т.д.) важнее любого закона. Колберг подчёркивает, что важно научиться отличать пятую ступень от четвёртой. Допустим, достигший четвёртой ступени тоже может утверждать, что человеческая жизнь важнее <чего-нибудь ещё>, но это всегда будет связано с конкретными, жесткими правилами и принципами, т.е. такой образ мысли предписывается его социальной группой, вытекает из общественного идеала, продиктован тем или иным священным текстом. Если бы правилом было обратное, «<что-нибудь ещё> важнее человеческой жизни», человек говорил бы это с той же убеждённостью и страстью. Но на пятой ступени человек всегда стремится мыслить самостоятельно, он искрене старается понять, что именно должно ценить общество, и почему. У него иные приоритеты; «люди важнее законов, потому что законов без людей не бывает».

6. Здесь мораль опирается на универсальные этические принципы, а этические суждения носят абстрактный характер. До этого речь шла о концепции справедливого общества, которое а) защищает права личности б) улаживает разногласия демократическими методами. Однако сама по себе демократия вполне может привести к результату, который интуитивно будет казаться нам несправедливым (о, да — Г.Н.). Теперь же законы признаются ровно в той степени, в которой они основаны на справедливости, а вера в справедливость включает в себя обязанность не подчиняться несправедливым законам. Вопросы права считаются менее важными, так как наличие общественного консенсуса не является необходимым условием для принципиального этического поведения. В этом плане шестая ступень радикальней пятой.

Решения здесь принимаются не гипотетически, исходя из текущих условий и задач, а категорически, в духе «категорического императива» Канта («Поступай с другими так, чтобы максима твоего морального поступка могла бы служить нормой всеобщего законодательства»). Человек должен постоянно ставить себя на место каждого из участников конфликта, и думать, как бы тот поступил, если бы, в свою очередь, мог представить себя на месте всех остальных, и если бы он знал, что и они размышляют о том же (многоуровневая рефлексия). В идеале, человек вообще должен забыть о том, какая роль в этом спектакле принадлежит ему, и соблюдать беспристрастность в отношении всех действующих лиц, уважая их достоинство и стараясь соблюсти общие интересы. (Вести себя себя так, будто тебе может достаться любая роль; принимать решения, которые будут по-прежнему казаться тебе этичными и оптимальными, даже если ты внезапно окажешься по другую сторону баррикад.) В этом смысле, действие никогда не считается только средством, но всегда целью; человек действует тем или иным образом, потому что считает подобное поведение правильным, а не потому, что это выгодно, одобряется, диктуется законом или вытекает из предварительной договорённости.

(Короче, так ведёт себя русская интеллигенция в книгах, написанных её представителями — Г.Н.)

Помимо этого, Колберг пробовал рассуждать о гипотетической седьмой ступени, связанной с Трансцендентной или Космической Моралью. Я такие вещи называю «расчёт на Иисуса Христа». «Жизнь человека — элемент Космоса. Главной проблемой является не следование предписаниям, а отыскание смысла жизни». Но эта тема не получила развития, так как в ходе опросов Колберг не смог найти никого, кто последовательно исповедовал хотя бы шестую ступень, не говоря уже о седьмой.

Так, теперь с критикой и исправлениями.

Кого-то шокировало, что у Колберга высшие ступени морального развития заключаются в том, что человек начинает ставить своё «Я» выше интересов общества. Что же, это Третья этическая система по Крылову, «Я» здесь на первом месте. Люди, которым это показалось неправильным, просто остановились на четвёртой ступени :).

Спорили, о том, насколько эта система применима к различным культурам (выходило, что, вроде, применима). Кого-то обидело, что люди, живущие небольшими общинами (например, крестьяне) не могли подняться выше третьей ступени, в связи с отсутствием у них концепции универсального и абстрактного закона. Сельский житель должен сначала попасть в город, чтобы понять, что на одних личных отношениях далеко не уедешь, и всё в таком духе. Высказывалась мысль, что, возможно, эволюция морали в таких коллективах всё-таки происходит, но на основе какого-нибудь другого принципа.

Потом. Долго пробовали на прочность основные постулаты Колберга. В рамках его концепции, развитие всегда идёт последовательно, пропускать ступени нельзя; при этом, люди способны понять аргументацию следующей ступени (она даже нередко их восхищает), но не через одну. Этим и определяются проблемы с пятой-шестой-седьмой ступенью. Если мы можем внятно описать только шестую, значит, у людей реально встречается пятая. Поэтому Колберг и перестал диагностировать шестую и описывать седьмую — критерии неочевидны.

Кстати, в нашей сети висит ранняя версия модели Колберга, где есть не только седьмая, но и нулевая ступень — «моральная оценка находится в самом индивиде (хорошо то, что дает мне что–то)«, то есть заявлено полное отсутствие морали, как таковой. С одной стороны, это чисто биологическая (био-выживательная, если хотите :)) позиция, которая вообще не имеет никакого отношения к этике! Бессмысленно рассуждать об этике младенцев и животных. А если подобная установка выражена сознательно, то это уже будет вторая стадия, «прагматичный эгоизм». Ничего удивительно в том, что Колберг выкинул нулевую ступень.

Ещё у Колберга невозможно утратить понимание ступени, до которой человек уже однажды поднялся, моральный регресс отрицается. Но потом стали возникать проблемы. Допустим, опрашиваешь студента-идеалиста, и видишь — пятая! А потом проводишь его через те же тесты несколько лет спустя, и бац — поскучнел наш студент, омещанился, теперь чисто четвёртая, пятой и не пахнет. Колберг в итоге стал допускать возможность промежуточной ступени, четыре-с-половиной (или 4+), которая обычно встречается у молодых людей студенческого возраста, включает в себя признаки четвёртой и пятой, поэтому может быть принята за последнюю. (Вина часто переносится с преступника на социум, законы, которые мешают данному конкретному человеку, уже считаются аморальными и т.д.)

Идём дальше.

Ученик Колберга, Эллиот Туриэль заявил, что тот постоянно путал две разные вещи, мораль и социальные условности. Туриэль создал концепцию областей или доменов, которые развиваются независимо друг от друга.
Например, у нас есть маленькая девочка, которая ходит в детский сад. Мы начинаем её спрашивать: «Шуметь во время тихого часа хорошо?» — «Нет, это запрещено» — «А если бы не запрещали, вы бы шумели?» — «Да!». Это восприятие социальной условности.
Теперь, другой вопрос: «Мальчишки дрались — это хорошо?» — «Нет, это запрещают» — «А если бы не запрещали, драться было бы хорошо?» — «Нет» — «Почему?» — «Потому что если кого-то сильно ударить, он будет плакать». Это уже мораль.
Таким образом, и подросток может демонстрировать высокий уровень морального развития в сочетании с непониманием социальных условностей. И наоборот, можно быть развитым социально, но не этически. Помните, у Соловьёва?

«Давно уж я замечал одну странность: люди, сделавшие себе особого конька из высшей какой-то морали, никак не могут овладеть самою простою и необходимою, а по-моему, даже единственно необходимою добродетелью — вежливости …Вы согласитесь, я думаю, что можно отлично существовать в таком обществе, где нет ни одного целомудренного, ни одного бескорыстного, ни одного самоотверженного человека… Ну а попробуйте-ка прожить в таком обществе, где не было бы ни одного вежливого человека«.

Самым известным критиком Колберга стала Кэрол Гиллиган, ещё одна его ученица. Её, как феминистку, возмутило то, что женщины по тестам Колберга постоянно оказывались менее развитыми, чем мужчины, и в целом не выходили за рамки третьей ступени (личные отношения, стремление соответствовать социальной роли). Гиллиган решила доказать, что «это не баг, это фича». Она заявила, что Колберг был предвзят, а его этика справедливости основана на чисто мужских принципах. Мужская концепция этики связана с идеей отчуждения, с оценкой взаимодействия автономных объектов, обладающих равными правами. Цель — выстроить систему справедливых отношений на базе отвлечённых правил и абстрактных принципов.

Но женщины, по мысли Гиллиган, опираются на другую этику, этику заботы. В ней нет отчуждения, но есть понятие ответственности и требование заботиться о других. Там где мужчины стараются защитить себя и свои права, женщины стремятся помочь ближнему. При этом, они опасаются кого-то задеть или кому-то навредить, поэтому всегда рассматривают ситуацию в контексте, а не с точки зрения абстрактной этики. Женщинам не нужно выстраивать чёткую иерархию принципов, чтобы иметь возможность действовать этично. В рамках этой концепции, ответ «не знаю, зависит от ситуации», является признаком моральной зрелости, а не наоборот. Это не моральный релятивизм, а понимание того, что в жизни всё обычно устроенно очень сложно, каждая ситуация уникальна, а личный опыт незаменим.

(Естественно, Гиллиган сводила всё к фрейдизму. Мальчик начинает своё развитие с мысли: «Мать — самое близкое мне существо, но я не такой, как она. Я — иной. Я — личность сама по себе». Девочка, наоборот, думает: «Я подобна своей Матери. Я такая же, как она. Она живёт во мне».)

Вспомним девочку из предыдущего примера. По Колбергу, она морально неразвита, как и положено ребёнку — первая ступень, «нельзя, потому что запретили, а если бы разрешили, мы бы шумели». Но по Гиллиган, девочка, напротив, весьма продвинута в своём развитии, ведь она уже думает о том, что нельзя причинять боль другим, потому что им будет плохо.

Аналог ступеней Колберга у Гиллиган выглядит следующим образом.

1. Предконвенциональный уровень.

Цель — выживание. Всё остальное подчинено этой задаче.

— Дальше идёт переход от эгоизма к ответственности.

2. Конвенциональный уровень.

Вера в социальные предписания, убеждение, что самопожертвование есть благо. Женщина учится заботиться о других и приходит к выводу, что эгоизм — это плохо. Ей кажется, что действовать в своих интересах неправильно, вместо этого нужно заниматься проблемами других людей. Любовь к себе начинает восприниматься, как эгоизм и безответственность, так как изначальное понимание заботы и ответственности у женщин крайне самокритично, подобно тому, как мужское представление о справедливости начинается со стремления защитить себя и свою уникальность. (Гиллиган опрашивала женщин, решивших сделать аборт. Выходило, что многие женщины хотели оставить ребёнка, но считали такое решение безответственным и эгоистичным, поэтому предпочли выбрать поведение, которое воспринимали, как жертвенное. То есть отказ заводить детей был продиктован не эгоизмом, а чувством ответственности.) На этой стадии женщины часто отказываются от борьбы за силу и власть, так как видят, что игра в «царя горы» приводит к отчуждению.

— Дальше идёт переход от стремления быть хорошей — к пониманию того, что женщина является личностью сама по себе, единственной и уникальной, и что в этом и есть истина.

3. Постконвенциональный, или принципиальный уровень.

Главный принцип — ненасилие. Нельзя вредить ни себе, ни другим. Женщина понимает, что игнорировать собственные потребности столь же порочно, как и забывать про интересы других людей. Она осознаёт, что сама является таким же участником социальных взаимодействий, как и другие, и что неравноправные отношения прежде всего вредят связи между людьми. Неравноправие содержит в себе элементы насилия, а ущерб, нанесённый кому бы то ни было, негативно отражается на всех людях. Женщина подавляет саморазрушительные тенденции самокритичной морали (которую ей навязывает общество), доказывая себе, что она тоже человек и тоже нуждается в заботе и внимании. Да, не существует универсальных ответов, и любое решение может казаться небезупречным и способным причинить кому-то боль — но женщина не обязана причинять эту боль самой себе, это никак не влияет на меру этичности её действий.

…Кстати, Гиллиган, в итоге, подверглась критике как справа, так и слева — научному сообществу не понравился упор на эмоции и отсутствие фактического материала, а феминисткам — мысль о том, что женщины по своей природе склонны быть чувствительными, внимательными и слегка иррациональными. Впрочем, американские разборки на почве политкорректности — это как раз не очень интересно.

Может, взять интервью у самого себя, раз уж в другой форме не получается?

В.: Здравствуйте, Григорий. Что именно вы хотели нам рассказать о связи Колберга с концепцией, то есть с менталитетами и этическими системами?

О.: Да, как я уже говорил, мы вправе считать это попыткой отрефлексировать Западную этику изнутри, более того, мы имеем дело со своеобразным манифестом Третьей этической системы. Запад представлен здесь вершиной этического развития, «принципиальным уровнем» — с демократией, правами личности, отвлечёнными моральными категориями и борьбой за справедливость. «Предшественники» оцениваются по их отношению к справедливости. На первом, предконвенциональном уровне, справедливость заключается в том, что «кто сильнее, тот и прав», «делай, что скажут», или «что мне выгодно, то и справедливо». На втором уровне справедливость связывается с исполнением социальных ролей, поддержанием порядка и верностью принципам, которые завещали предыдущие поколения. Таким образом, три уровня и шесть ступеней можно трактовать, как последовательность Юг-Восток-Запад, или варвары-аристократы-интели. Это понятно? То есть, здесь всё ясно?

В.: Ну, допустим. Но дальше вы хотели подробнее рассказать о варварах и Юге, я правильно понимаю?

О.: Именно! Но я сразу хочу сказать, что не нужно отожествлять этические системы и менталитеты. Юг не исчерпывается варварами, а варвары — Югом, то же самое и во всех остальных случаях. Это разные сущности. Тем не менее, многое из того, что можно сказать о Юге, верно и для варваров, и наоборот. Я предпочитаю говорить, что базовая программа такого-то менталитета была написана там-то, или что такой-то менталитет придумал правила такой-то этической системы, или что данный менталитет в идельных условиях выберет тот или иной «дом».

В.: Хм. Я слегка запутался.

О.: Короче, мы можем говорить о менталитете или об этической системе. Например, предконвенциональный уровень Колберга связан с Югом или с варварами. Или с варварами на Юге…

В.: О, да. Так о чём же вы хотели нам рассказать?

О.: Тут вся суть в разнице между первым и вторым уровнем. Это важно. Я писал, сейчас… «Примитивный варвар — член племени. Пугливый, несамостоятельный, способный только копировать соплеменников. Всего незнакомого боится, всё непонятное старается не замечать, потому что не знает, как на это реагировать. В толпе себе подобных умеет быть агрессивным, накручивая себя и других.
Высший тип — «вождь», «разведчик». Человек, которому волей-неволей приходится принимать самостоятельные решения. Идеал нынешних варваров — дальнейшее развитие этой линии, бестрашный, предприимчивый, самостоятельный и неуязвимый. Как Конан. Ах, да, и сексуально активный — понятно, что это в первую очередь характеризовало вождя, самца-альфу, лучшего мужчину
«. Это и будет первая и вторая ступень по Колбергу.

В.: Так.

О.: Дальше чуть подробнее. Первая ступень также описывает отношения, существующие на Крайнем Юге, где законом является воля вождя-царя-жреца, не зря Колберг называет подобный тип мышления авторитарным. Теперь…

В.: Извините. Крайний Юг?

О.: Я так обозвал специфическую систему общественных отношений, «пирамидку». У Бощенко это СУ-1,5, в Спиральной ДинамикеКрасный мем…

В.: Не сказать, что это помогает.

О.: Ну да, здесь легко спутать похожие вещи. В каждом случае есть свои важные нюансы. Но для простоты — Сталин, Мао, Ким Ир Сен, Туркменбаши, все эти культы Большого Босса, Великого Вождя и Старшего Брата. От фараонов до «1984». У Гегеля это восточная деспотия, в которой свободен один деспот, а все подданные — его рабы. Если я не ошибаюсь, в качестве цельной политической доктрины Крайний Юг впервые был сформулирован легистами (1, 2).

В.: Легисты? Но это вроде как философы, то есть, по вашей концепции, интели?

О.: Да, конечно. Крайний Юг — это пример того, как интели обратили правила Юга против его же создателей, варваров. Сознательная ставка на первую ступень по Колбергу, упор на кнут и маленький-маленький пряник, культивация южного полюдья — «делай, как все»…

В.: Но вы говорите, что для примитивных варваров подобное естественно?

О.: Да, да. Варвары по Переслегину у нас связаны с биовыживательным контуром по Лири, так? Представьте себе примитивное племя, как единное целое. Как некую амёбу. Вот это и есть биовыживательный контур. Племя перемещается в поисках питательных ресурсов. Уходит от неприятных стимулов. Сжимается в неблагоприятной обстановке, и растёт в случае избытка продовольствия. При определённых условиях племя может даже размножаться делением. Запомним это. Теперь возьмём примитивного варвара, застрявшего на первой ступени. Он слаб, он воспринимает силу, как нечто внешнее по отношению к себе, он связан табу и запретами своей группы. Он боится вождя, он боится шамана, он боится злых духов — но больше всего он боится изгнания. Потому что в одиночку выжить нельзя, одиночки не существует. Таким образом, подчинение власти, силе, коллективу — единственный способ стать частью чего-то большего, чем ты сам, чего-то могучего и живого.

В.: Свобода заключается в отсутствии свободы, прямо по Оруэллу!

О.: На самом деле, и да, и нет. Парадокс тут кажущийся, вернее, с южной точки зрения, его нет вовсе. Помните, я называл ценностью Юга силу, свободу, жизнь, как комплекс близких или синонимичных понятий? На самом деле, тут всё, что обеспечивает возможность действия. Свобода — то, что позволяет действовать. Как и сила, и сама жизнь. Нет жизни — нет действия. А если единственная возможность действовать, быть сильным и живым заключается в слиянии с массой, то это и есть свобода. В этом притягательность тоталитарных идеологий, в этом сила авторитарного, тотального, Крайнего Юга.

В.: Многим ведь это до сих пор кажется идеалом, правда?

О.: Безусловно. В каком-то смысле, мы все так и остались детьми… Но перейдём ко второй ступени по Колбергу. Это то, что Слава продемонстрировал в прогоне о хронопереносе. Ему не нужна власть, которая будет бить его и говорить, что делать; ему нужна возможность идти своим путём и работать на себя. Заметим, что Лис выражает ту же идею. Прокаченный варвар уже считает себя сильным, а потому свободным, имеющим право на действие. Иначе говоря, первая ступень связана с южным полюдьем («делай то же, что и все», «делай, что скажут»), а вторая — с высшими слоями южной этики («поступай с другими так, как они поступают с тобой»). Из этого можно вывести концепцию сделки — как мы помним, у Колберга вторая ступень держится именно на отношениях вида «ты мне, я тебе».

В.: Точно.

О.: Мне здесь нужно следующее… Вернёмся к биовыживательному контуру Лири-Уилсона, который, в рамках концепции Переслегина, является для варваров доминирующим. Всё понятно, самая примитивная часть мозга, с базовыми стимулами вида «вперёд, к еде-удовольствию; назад, от опасности-боли». Цель — выживание, насыщение, биологическое бессмертие, т.е. передача генов. Но дело в том, что люди, как биологический вид, гораздо сложнее — даже если вынести разум за скобки, мы всё равно останемся высокоорганизованными приматами с развитой социальной жизнью. А это уже второй контур, территориально-эмоциональный, где добавляется второе измерение, вертикаль, иерархия, статусное взаимодействие с особями своего вида — мы ведь социальные животные. Но как люди, мы представляем собой нечто большее. Мы умеем говорить, способны воспринимать сложные концепции, понимаем законы общества.

В.: И?

О.: Сейчас я к этому подойду. Суть в том, что надо разделять контуры Лири и менталитеты Переслегина, и помнить, что у Переслегина ребёнок сначала учится говорить — это третий контур — а потом уже становится варваром. Как у всех людей, у варвара есть эмоционально-территориальный контур, логико-семантический, социополовой. Просто он способен игнорировать их сигналы, то есть и статусную демонстрацию, и логическую аргументацию, и законы человеческого общежития. Они не являются для него определяющими. Ещё раз. Важно помнить, что для прокаченного варвара это именно умение, навык. Сознательная модель поведения. Тогда получается, что варвары будут казаться архаичными в любой период человеческой истории — в самом-самом примитивном обществе прокаченные варвары будут ориентироваться на нечто ещё более дикое!

В.: То есть?

О.: Ну да, помним, что речь идёт о фэнтези. С чем там Переслегин связывал формирование менталитета? «Основными факторами определяющими тип менталитета являются (в нисходящем порядке): индивидуальная эволюция, набор импринтов по Лири-Уилсону; биологические факторы (уровень физического и психического здоровья, детские болезни); менталитет родителей; воздействие со стороны отдельных личностей: тренеров, старших друзей, Гуру, случайных прохожих; школа и иные социальные учреждения; литература, прочитанная в детстве и юности; теле- и кинофильмы, просмотренные в детстве и юности; иные формы искусства (кроме литературы и кино); случайные или намеренные медитации«. И что у нас там будет с самыми первыми варварами, доисторическими охотниками? Вместо телевизора у них наблюдение за животными и их повадками («В мире животных» по всем каналам, да). Кем они восхищаются, как личностями? Опасными животными. Чему они посвящают свои медитации? Своим предкам, которые превратились в зверей, или зверям, которые стали их предками, что одно и то же.

В.: В принципе, это понятно…

О.: Я бы здесь процитировал милую и чудесную Аришай:

«…Человек, не умея ещё изобрести свои собственные критерии для себя, ориентировался на тех, кто был лучше – красивее его. Ловкость – как у того зверя, сила – как у этого, зоркость – вообще, как у той самой птицы. Соответствовать естественному идеалу – значит быть не совсем человеком, уметь нечто ещё.

Кошачья грация.
Грациозность лани.
Лебединая шея.
Сила медведя.
Мудрость змеи.

Мы и сейчас не утратили этих критериев красоты – соответствия лучшим образцам природы. Нам может красивым казаться то, что не совсем человеческое, и это тоже – инстинкты. Уже чуть менее глубокие, но не настолько, чтобы отдавать в них себе отчёт в полной мере.
Естественность – противоположность искусственности, и правда в том, что «искусственность» для человека плотно связана с ним самим, как источником – единственным, этой искусственности. А животные всегда естественны, и все они красивы, как всё, что создала природа».

Итак, вот что я хотел сказать. Прокаченные варвары изображают животных. Которыми не являются. «Биовыживательный контур», в чистом виде — это то, что Колберг в одном из вариантов назвал «нулевой ступенью». Впрочем, это ведь у меня уже было: «в нашей сети висит ранняя версия модели Колберга, где есть не только седьмая, но и нулевая ступень — «моральная оценка находится в самом индивиде (хорошо то, что дает мне что–то)«, то есть заявлено полное отсутствие морали, как таковой. С одной стороны, это чисто биологическая (био-выживательная, если хотите :)) позиция, которая вообще не имеет никакого отношения к этике! Бессмысленно рассуждать об этике младенцев и животных. А если подобная установка выражена сознательно, то это уже будет вторая стадия, «прагматичный эгоизм». Ничего удивительно в том, что Колберг выкинул нулевую ступень«.
Вы за мной успеваете?

В.: Пока да.

О.: Итак, 0=2, прямо по Кроули! Идеал варвара — зверь, но зверь, какими они бывают в сказках. То есть, самостоятельный, сильный, умеющий выжить в одиночку, а также разумный и способный заключать сделки. Вторая ступень этического развития по Колбергу. Заметим, что для варваров вторая ступень является героической. Это, опять же, важно. Если взять эгоистичные фантазии Макарова на тему «сделать много бабла на распаде СССР» и сравнить их с чьими-то мечтами о принадлежности «к безликой героической массе», «когда всё за тебя решает мудрое руководство», то превосходство Славы будет не только интеллектуальным, что очевидно, но ещё и этическим.

В.: Неудивительно, скажут многие, ведь автор этой концепции — американец!

О.: И всё же, это так. Вторая ступень — это боги и герои. Люди-звери — героические типажи. Говорим ли мы о Конане, которого Говард сравнивал со львом и тигром, или о нашем Лисе, или, в конце концов, о Вольхе Всеславовиче, чародее и князе-волке. Для варваров это всё безусловный идеал и образец для подражания.

В.: Ну а третья ступень? Она ведь тоже должна быть у варваров?

О.: В принципе, да. Первые три ступени являются естественными, это четвёртая вводит разные абстрактные категории, вроде всесильного Закона. Третья ступень связана с дружбой, с отношениями, со стремлением быть хорошим… Правило простое. Если мы хотим сделать варвара симпатичным для современной аудитории, то есть западной, или состоящей из интелей, надо накидать ему побольше признаков третьей ступени. Для варваров это всё равно, что этическое просветление — оказывается, имеет смысл быть не только крутым, но ещё и хорошим!

В.: А о чём примерно речь?

О.: Это шаблон такой. Окультуренный, положительный варвар. В американском произведении речь пойдёт о какой-нибудь суровом с виду, но добром внутри сержанте с пудовыми кулаками. Его советский собрат — старшина-украинец, силач, добряк и балагур. Представляете себе.

В.: В общем, да.

О.: Опять же, Полковник Запада в мире МКЦ. Нет, безусловно, как и всякую метафору, эту можно читать по-разному…

В.: Неоднозначность метафор.

О.: Неоднозначность метафор, да. Допустим, мы говорим, что третья ступень связана с человеческими отношениями, и это сложно, это высший уровень, которого могут достигнуть небольшие группы людей, ведущих натуральное хозяйство. И всем этим, отношениями, регулированием общественных норм, трактовкой происходящего, будут заниматься разные там мудрые старики. И старухи. Тогда у нас будет молодняк, который на первой ступени, которому устраивают всякие испытания, которого запугивают и подвергают наказаниям…

В.: Как духов в армии.

О.: Или так. Как бы то ни было. Вот. Они ещё не герои. Герои для них образцы. На героев они смотрят снизу вверх. Герои — это вторая ступень. Это предки, это легендарные воины из песен, это лучшие охотники и разведчики, это вождь. Герои — настоящие мужчины, и им всё можно. Наконец, есть старики, которые работают с третьей ступенью и контролируют весь этот балаган. Они уже не герои, и слава богу — так они думают. Потому что от героев одни проблемы. Они несколько антисоциальны.

В.: Если честно, у меня начинает болеть голова.

О.: Да, я несколько увлёкся. Ну тогда последнее на сегодня. Колберг всегда подчёркивал, что его этические ступени определяют мотивацию поступков, и то, как люди оправдывают свои действия, но не сами эти действия. Он приводил пример с двумя детьми, одному из которых родители запрещали драться, а второго, наоборот, за драки не наказывали, и даже поощряли.

В.: Первая ступень.

О.: Ага. Заострим его пример. Один из детей русский, растёт в семье интелей, Третья этическая система по Крылову, Запад, все дела. Второй — чеченец. Его родная среда — Юг по Крылову.

В.: Как-то слишком в лоб.

О.: А что делать? Итак, они становятся старше и доходят до четвёртой ступени. Первый считает, что людей нельзя бить, и это принципиально. Потому что если люди будут решать свои проблемы с помощью насилия, наступит социальный хаос, и общество развалится. Второй считает, что джигит должен решать все вопросы по-мужски, и если что, сразу давать в табло (пускать в в ход нож, доставать ствол). И тоже считает это принципиальным вопросом. Если мужчина не будет вести себя, как мужчина, наступит полный беспредел, никто не будет отвечать за свои слова и поступки, в мире будет править подлость и трусость.

В.: Мда.

О.: Но. Но. Здесь есть один нюанс. Но это уже больше не про Колберга, а про Крылова. Так вот, Крылов бы сказал, что чеченец тут только имитирует четвертую ступень. Его родина Юг, нет там никакой четвёртой ступени. Побудительным мотивом для него является вторая. «Я сильный, мне можно». Такой будет рассуждать о благородстве и мужском поведении, только пока ему это выгодно, когда он чувствует за собой силу или надеется победить. И, возможно, первая ступень — боязнь нарушить племенные табу, выйти за рамки, вызвать гнев старейшин и стать чужаком для своих. Варвары именно такие. Они за честный поединок, только пока им это выгодно. Это же не аристократы…! Все эти разговоры «за честь» тоже продиктованы непосредственной выгодой. Выгоднее казаться благородным дикарём. Девушкам нравится, по крайней мере. А он просто дикарь.

В.: Так сказал бы Крылов?

О.: Ну… да.

В.: Что же, Григорий, спасибо вам за этот разговор, надеюсь, мы его ещё продолжим.

 

Лефевр

Я давным-давно хотел написать текст об этических концепциях Владимира Лефевра. Но всё как-то не получалось. Вы знаете, как это бывает — рука тянется к перу, перо тянется к бумаге и выпадает из руки. Ай, вечная и скучная история. Но у меня сохранился старый, предварительный текст о Лефевре, который я набросал до того, как прочёл его книгу, «Алгебра совести». Безусловно, после знакомства с книгой текст стоило бы переписать, вернее, написать заново. С другой стороны, этот черновик сам по себе не такой уж плохой, и вполне может послужить вступлением к теме. Лучше так, чем никак, вы со мной согласны?

Весь этот кусок шёл в продолжение темы трёпа о Западе.

(…)

…Рассмотрим под этим углом концепцию Лефевра, ссылки на которую я давал (1, 2, 3).

Итак, Лефевр писал о том, что в мире существует две этические системы, Первая и Вторая, реализованные в США и СССР соответственно. Вторая – более древняя, она существовала тысячи лет, пока на Западе не изобрели Первую (что многое говорит нам не только об американской этике, но и об американской логике).

«Первая (США) придерживается принципа «компромисс между добром и злом есть зло» (хороший результат не оправдывает дурных средств). Однако — и здесь кроется парадокс — в этой системе «хороший» индивид исходно стремится к компромиссу с другим индивидом. Вторая (СССР) основана на принципе «компромисс между добром и злом есть добро» (хороший результат оправдывает дурные средства). Однако — опять парадокс — в этой системе «хороший» индивид исходно стремится к конфронтации с другим индивидом.

Выяснить, какая этическая система доминирует в стране, можно по очень простому признаку: если моральное воспитание основано на запретах дурного (не убивай, не лги), страна принадлежит к первой системе, а если основой служит декларация добра (будь честным, будь храбрым), мы имеем дело со второй.

Американский политик [на переговорах] делал все от него зависящее, чтобы достичь компромисса, поскольку именно за это его ждали награды и продвижение по службе (первая этическая система). Советский же ответственный политический представитель как огня боялся, что результат его работы [во время переговоров с Западом] будет квалифицирован как компромисс: это означало полную его профессиональную непригодность (вторая этическая система)».

Или, формальней:

Этическая система 1 (ЭС1)

Идеология: запрещение зла.
Нравственность: компромисс добра и зла есть зло.
Поведение: индивид готов идти на компромисс с партнером.

Этическая система 2 (ЭС2)

Идеология: призыв к добру.
Нравственность: компромисс добра и зла есть добро.
Поведение: индивид стремится к конфликту с партнером.

При этом, в обеих системах:

Конфронтация добра и добра, равно как и компромисс добра и добра есть добро.
Конфронтация зла и зла, равно как и компромисс зла и зла есть зло.
Зло, осознающее, что оно зло, становится добром.

По сути, Лефевр попытался сформулировать принципы Западной этики «изнутри». В его работе можно выделить три составляющие.

Во-первых, актуальные тогда вопросы «холодной войны» и американо-советского противостояния. Как ловко он нейтрализует советский «призыв к добру»!

[Мне кажется, тут придётся разъяснить. Действительно, чего стоит призыв к добру, если за ним стоит готовность творить зло? А с отрицанием зла в советской системе были проблемы – тогда надо было признавать злом ряд действия большевиков. Американцы спокойно могли сказать, что истребление индейцев, рабство и угнетение негров, женщин и гомосексуалистов было злом. Их злом, американским. «Зло, осознающее, что оно зло, становится добром». В рамках этой этической системы Папа Римский мог извиниться перед всеми, кого исторически обидел католицизм; его рейтинг от этого только вырос. Но СССР не мог позволить себе извиняться за собственное «советско-коммунистическое» зло, платить компенсации жертвам и говорить о своей исторической вине. Для второй этической системы это самоубийство! Хватило осторожного признания ошибочности некоторых действий Сталина. И то, многие это посчитали катастрофой. Как бы то ни было, получалось, что зло, которое творят коммунисты – это не зло (а зло Сталина в том, что он действовал против коммунистов). Однозначно, что по своим собственным правилам Америка всегда выигрывала у Советского Союза.]

…Во-вторых, это взгляд на другие этические системы с точки зрения Западной этики. Тут всё просто – «Восток + Юг суть одно», историческое прошлое человечества (с точки зрения Запада, нет никакой разницы между СССР до смерти Сталина и после; и там и там дикари). Соответственно, свойства Второй системы, которые перечисляет Лефевр, больше говорят об исследователе, чем об этой чуждой Западу этике.

Ну и третье, главное и самое интересное – это описание Запада изнутри, каким он воспринимается его носителями.

И здесь всё чётко. Как возникает представление о том, что «зло ради благой цели – зло»? Сравним с принципом Запада по Крылову – «другие должны делать мне то, что я делаю другим». Ответом на зло может быть только зло – этого требует справедливость. Зло порождает зло. Ведь несправедливо же, когда зло приводит к добру, а добро – к злу?

«Правление этого человека было чертовски прогрессивным. Он боролся с засилием аристократии и успешно истребил её под корень. Он же нанёс смертельный удар по идолопоклонничеству, разрушая храмы и расчищая дорогу прогрессивному монотеизму… ах, если бы не твоё мерзкое учение, которое всё извратило, но это уже твоя вина. Далее, его войны ослабили и уничтожили в зародыше две тоталитарные империи, четыре авторитарные диктатуры и одну религиозную сатрапию. Он же своим развратом уничтожил остатки патриархального сознания и почитания власти, открыв путь для республиканской идеи. Изнасилованные им женщины рождали здоровых детей, что оздоровило генофонд страны. Даже то, что он уничтожил население земли Уц, пошло на пользу, ибо в крови жителей этой земли жила редкая наследственная болезнь, от которой, кстати, страдал и ты. Так или иначе, по своим делам он достоин райского блаженства… Потому что издеваться над законом… нет, даже над самой идеей закона и справедливости — это ещё приятнее, чем издеваться над людьми… Хотя, пожалуй, открою тебе один секрет богов. Мы стараемся так запутать все дела, чтобы, даже если Он — Тот, Которого мы боимся — всё-таки обратит Своё внимание на наш ничтожный мир, то и Сам не сможет распутать завязанные нами узлы и восстановить справедливость, которая ему так дорога. Посрамить Единого — вот наша цель».

Таким образом, если мы выше всего ценим справедливость, то мы отрицаем зло, стремимся к компромиссу с людьми (то есть к взаимному удовлетворению их потребностей так, чтобы никого не обидеть) и не можем позволить себе принцип «цель оправдывает средства». Понятно, что определение зла является чисто идеологическим. Надеюсь, также очевидно и то, что в каждый момент времени любая этическая система является всего лишь умозрительным идеалом – простые смертные обычно не дотягивают до высоких моральных норм собственной культуры, но от этого этика не перестаёт быть этикой. (Более того, у Лефевра, как и Крылова, никакое общество не может считаться этически однородным — Г.Н.)

Поясню про компромисс. В центре Западной этики находится «Я», человек, который совершает те или иные действия в расчёте на адекватную реакцию окружающих. Безусловно, большинство людей хочет, чтобы их права уважали, их собственность защищали, к их мнению прислушивались. А чтобы это произошло, нужно в первую очередь самому уважать других людей – «другие поступают (обязаны поступать) со мной так, как я поступаю с ними». «Улыбнись, и весь мир улыбнётся вместе с тобой».

Дальше я в своём тексте слегка отошёл от темы и стал растекаться мыслью по древу:

Теперь посмотрим конкретные примеры. В восьмидесятые годы Лефевр проводил опрос среди условных «русских» (каких смог достать в Америке) и американцев. Вопросы были примерно следующие (да/нет):

«Доктор должен скрывать от пациента, что тот болен раком, чтобы уменьшить его страдания».
«Хулиган может быть наказан строже, чем требует закон, если это послужит предостережением для других».
«Можно дать ложные показания на суде, чтобы помочь невинному избежать тюрьмы».
«Можно послать шпаргалку чтобы помочь близкому другу на конкурсном экзамене».

Оказалось, что русские, в целом, согласны, «американские» — нет. (О поведении врача по отношению к безнадёжно больному в русской и американской традиции писал Леонид Блехер.) В каждом случае американцы выступали на стороне справедливости и истины, как они её понимают (справедливое наказание, справедливая оценка истинных знаний, истина о состоянии больного). Самым неоднозначным для американцев был случай с невиновным подсудимым, поскольку осуждение невиновного явно несправедливо.

В заметке, на которую я ссылаюсь, сказано, что опрос современных российских студентов показывает – они уже менее «советские», но и не совсем «американские», по крайней мере, они по-прежнему считают добром шпаргалки и незаконную помощь хорошим людям.

Но тут есть один нюанс.
В Западной этике гуманность основана на вопросе «чего я хочу для себя?» Безусловно, человек, попавший в суд, хотел бы, чтобы его судил честный судья, а не предвзятый с прицелом на показательный процесс и неоправданно строгий приговор, который «послужит предостережением для других».

В ситуации с судом над невиновным и свидетелем американец верит в справедливый и беспристрастный суд, придерживающийся презумпции невиновности. В идеальной ситуации суд должен разобраться в ситуации и оправдать невиновного. Но для этого нужно, чтобы все участники процесса говорили «правду и ничего кроме правды», иначе не получится установить истину.
Наш условный русский человек привык к суду, чья цель – осудить человека; поэтому невиновного, попавшего в шестерёнки, надо спасать любой ценой. Дух западной этики здесь противостоит её букве. Шпаргалки же просто не считаются злом – помогая другим, человек рассчитывает, что другие, в случае чего, помогут ему.

Вот характерный пример:

«Максим Отставнов высказал свое мнение о ранее опубликованном предложении фирмы Microsoft и примкнувшего к ней Business Software Alliance «настучать» на начальников, пользующихся нелицензионным программным обеспечением, по прилагаемому телефону. Также Отставнов пытался выяснить отношения по этому поводу с Гамидом Костоевым, менеджером по маркетингу Microsoft Moscow. Костоев от беседы «уклонился», как оценил его поведение Отставнов…

Нам же остается проанализировать «алгебру конфликта» между Отставновым и Костоевым. Что здесь есть «зло», а что «добро»?

«Зло», безусловно, подстрекательство к доносам в условиях современной России. Я постоянно осуществляю свое пастырское служение в «домах скорби» и знаю, что такое наша «правовая» система, не понаслышке… Так что BSA следует быть куда осторожнее, перенося понятия западных стран на здешнюю почву. Слишком уж много невинных перемолото здесь жерновами кровавых мельниц…

Отставнов прав, пытаясь остановить поощрение доносительства в «компьютерной» среде. Вряд ли можно осуждать сотрудника транснациональной корпорации Костоева за попытку «ухода» от конфликта: у него есть заокеанские начальники, которым невозможно втолковать, что такое российские правоохранительные органы«.

(…)

На самом деле, это ведь о другом. Как происходит столкновение систем? Как должен вести себя носитель Первой этической системы, если окружающая реальность заточена под Вторую? По-моему, Лефевр так и не смог ответить на этот вопрос. Впрочем, мы знаем, как он сам решил для себя эту проблему — в семидесятые годы советский учёный Владимир Лефевр просто-напросто сел в самолёт и улетел в Америку. Его исследования этики сделали его нелояльным по отношению к советской власти. И так бывает.

Чуть-чуть о Лефевре, теперь уже по материалам книги.

Сразу хочу сказать — книга начинается с фантастически крутой фразы:

«Ценные советы я получил от Карла Поппера. Долгий разговор с ним убедил меня, что я выбрал правильный путь, положив в основу теории не объективно наблюдаемые факты, а чисто интуитивные соображения».

Я считаю, что это стоит сделать официальным эпиграфом для всех написанных интелями книг. Наравне с классическим:

They said, «You have a blue guitar,
You do not play things as they are.»
The man replied, «Things as they are
Are changed upon the blue guitar.»

Теперь, любимая метафора Лефевра, которая иллюстрирует его восприятие «двух систем».

Было два замка, в котором жили бумажные человечки. Когда страшный дракон приблизился к одному замку, к нему вышел безоружный человечек (видимо, самый храбрый) и предложил дракону стать другом бумажных человечков. Дракон сжёг его своим пламенем и улетел. Затем он подобрался к другому замку. Из второго замка тоже вышел бумажный человечек — с мечом-иголкой в руке. Он вызвал дракона на бой, но дракон и его сжёг.

«Каждый замок канонизирует своего героя.

Проходят столетия, жители замков обнаруживают существование друг друга и сразу же вступают в идеологическую конфронтацию. Жители первого замка считают своего человечка истинным героем, а другого — слабым, потому что у него не хватило мужества выйти к дракону без оружия. Жители второго замка считают героем именно своего человечка и полагают, что первый человечек побоялся взять в руки шпагу и заискивал перед драконом.

Теперь спросим себя, кто из них прав, а кто ошибается? По кратком размышлении мы видим, что нет никаких рациональных оснований отдать предпочтение одной из этих точек зрения, но принять их обе одновременно тоже нельзя. Находясь в рамках науки, мы можем лишь зафиксировать существование двух таких различных нормативных образцов героического поведения.

В этой аллегорической истории отражен один факт, обнаруженный с помощью теоретической модели рефлексирующего субъекта. Существуют две различные этические системы. Герой первой из них склонен к жертвенному компромиссу, а герой второй к жертвенной борьбе«.

(Потом он начинает делать из этого какие-то странные выводы, вроде как намекая на то, что рано или поздно американцы устроят русским атомный холокост, а потом будут очень-очень переживать по этому поводу. Ну да ладно.)

Итак, у Лефевра есть две этические системы.
Вторая, более древняя(!), считает, что цель оправдывает средства, и предпочитает конфликт компромиссу. Она нетерпима к людям, но терпима ко злу.
С точки зрения Первой этической системы (которая появилась второй) благородная цель не опрадывает недостойные средства, а компромисс всегда лучше конфликта. Надо быть терпимым к людям, но не ко злу.
Вторая этическая система считает, что главное — это быть хорошим, а Первая — что нельзя совершать зло.

США Лефевр связывает с Первой этической системой в её европейском варианте, в основе которого лежит «Нагорная проповедь»; СССР, по его мнению, опирался на одну из версий Второй, изложенную в «Моральном кодексе строителя коммунизма».

Всё это он иллюстрирует формулами булевой алгебры, которые я пропускал.
(Надо сказать, Лефевр изобрёл особый формальный язык для записи подобных проблем; там можно указать стороны, отношения между ними, то, как каждая сторона оценивает себя, партнёра и отношения между ними… то, как она оценивает восприятие партнёром этих же вещей… то, что она при этом думает о собственной рефлексии…)

Потом он стал использовать какую-то иную алгебру, внешне схожую с булевой, чтобы подсчитать «этические коэффициенты» и статусы. Нас это не должно волновать, важно отметить следующее.

В центре каждой этической системы находятся обыватели и герои. Названия условные, как и всё у Лефевра, но что есть, то есть. Обыватель знает, что хорошо, а что плохо (у него правильная этика), но всегда идёт по пути наименьшего сопротивления, подчиняется обстоятельствам. Он «минимизирует страдания» (опять же, термин Лефевра), и в связи с этим испытывает чувство вины. Обыватель преклоняется перед героем.

Герой — это тот, кто не готов поступиться принципами своей этической системы. Он готов перенести страдания, чтобы потом не испытывать чувства вины. Герой всегда чем-то жертвует (в предельном случае — собственной жизнью), зато он может сказать: «Я поступил правильно». Поэтому этический статус героя выше, чем статус обывателя.

Так как этические системы разные, то в Первой речь идёт о «жертвенном компромиссе», а во Второй — «о жертвенной борьбе», или жертвенном конфликте.

Выглядит это примерно так:
1) «Ты мне не нравишься, но я готов иметь с тобой дело» (протянутая рука)
2) «Ты мне нравишься, но я должен тебя убить» (*выстрел*)

Важно понимать, что в обоих примерах люди пошли на принцип, просто принципы у них разные.

Помимо героев и обывателей, есть ещё святые и лицемеры. Святой умудряется испытывать максимальные страдания и максимальное чувство вины. Святой ведёт себя, как герой, но при этом считает себя обывателем (в христианской терминологии — «грешником»). Его поведение безупречно, но сам он считает себя недостойным. Святой не может считать себя святым (в то время как герой знает, что он герой). Если взаимодействуют двое святых, каждый из них объективно оценивает партнёра (как святого) и принижает себя. Этический статус святого максимален. Главный советский святой — Ленин, потому что Ленин а) ненавидел врагов б) был «самым человечным человеком».

Лицемер — это такая законченная сволочь. Ради личных целей он готов нарушить все принципы соответствующей этической системы, но при этом считает своё поведение героическим — то есть не испытывает ни страданий, ни чувства вины. Этический статус лицемера минимален (равен нулю, кажется). Например, Мальчиш-Кибальчиш — герой Второй этической системы, Мальчиш-Плохиш — лицемер.

(Мальчиш-Плохиш рекламирует варенье-и-печенье, взгляд с точки зрения Первой этической системы.)

Так как принципы двух этических систем не совпадают, святые для одних кажутся другим обывателями, а чужие герои воспринимаются, как лицемеры. Например, миролюбивый и скромный святой «первых», «вторым» покажется «овцой», частью стада. А герой «вторых», фанатик, который а) не сомневается ни в себе, ни в своей оценке других людей, ни в своих взглядах на окружающую реальность, и при этом б) считает конфликт лучшим способом разрешения противоречий, «первыми» будет восприниматься, как настоящая неиллюзорная сволочь.

Так, сразу два замечания. Лефевр никак это не объясняет, но упоминает, что в ряде случаев герой второй этической системы будет вызывать восхищение и у носителей первой. Потому что он герой. А определённый подвид обывателей презирают и свои, и чужие.

Второе. «Герой», «святой», «обыватель» — это оценка этических статусов. Этический статус — это решение этического уравнения. Например, фанатик, который ни в чём не сомневается — один из примеров этического уравнения. Его решением в Первой этической системе будет статус лицемера, во Второй — статус героя. Но того же статуса можно добиться и другим путём (другим уравнением).

Да. О сомнениях. Сомнения в ситуации, а также в собственной оценке противника — сам факт размышлений о противнике! — повышает этический статус в Первой этической системе и понижает его во Второй. Не настолько, чтобы из героя стать обывателем, и наоборот, но ощутимо. Таким образом, во Второй этической системе настоящий герой никогда не сомневается в своих действиях, а в Первой сомневается всегда. Т.е. рефлексирует, представляет себя на месте партнёра-противника, и т.д.

Потом, пишет Лефевр, у определённого типа героев есть в запасе один гадкий трюк — повышение своего этического статуса за счёт партнёра. Допустим, речь о Второй этической системе. У нас есть два врага. При этом, один из об этом не догадывается, и считает, что отношения между ними дружественные. Второй знает, что они враги, знает, что враг считает его другом, и поддерживает в нём это заблуждение. Обманывать врагов — хорошо. В своей родной системе такой «обманщик» будет героем, с точки зрения Первой этической системы — лицемером.

Допустим, Бухарин считает, что они со Сталиным друзья. А Сталин знает, что они — враги (и это правда). Чья позиция героичней? Конечно, позиция Сталина! Потому что он умный, а Бухарин — дурак. Сталин знает, что в политике друзей нет.

Но Лефевр не объясняет, как эта ситуация выглядит в Первой этической системе. Ведь должно быть нечто обратное — два друга, из которых один считает второго своим врагом, а тот, благодаря этому, поднимает свой этический статус. Мне пришло в голову только отношения США и СССР, как стран; американцы провоцируют Советский Союз на действия, которые воспринимаются, как агрессивные, и за счёт этого заставляют считать себя героями: «Смотрите, какие козлы эти комми! Мы на их фоне — все в белом!»

Да, ни одна страна не является этически однородной. Лефевр говорил только об официальной идеологии СССР и США; носители разных систем жили и там, и там, а иногда даже приходили к власти в «чужой» стране. Например, Лефевр приводит в пример Никсона, как образец человека Второй этической системы. Для тех американцев, которые искрене верят в Первую, Никсон — лицемер. Логически рассуждая, можно предположить, что если бы Никсон стал генсеком СССР, наши «вторые» считали бы его героем, то есть крепким руководителем с твёрдой рукой.

Что у Лефевра практически не описано, по понятным причинам, так это взаимодействие представителей разных этических систем друг с другом.

На сегодня — всё. Пожалуй, этого мне хватит, чтобы писать остальные постинги по теме, ссылаясь на этот.