Восток. Вторая этическая система

(автор: gest)
(2008 год)

 

Напоминаю, что речь идёт о фэнтези 🙂

Я решил взять этические системы, о которых пишет Крылов, и посмотреть, как они сочетаются с менталитетами.

Всего этических систем четыре — Крылов называет их Юг, Восток, Запад и Север.

Мне с моим образным мышлением легче представить их в виде неких домиков, в каждом из которых действуют те или иные описанные Крыловым правила, с теми или иными оговорками. Я задал себе вопрос — к какому «дому» тяготеют представители каждого из четырёх менталитетов?

2. Вторая этическая система, Восток («коллапсирующая»)

Основной принцип: Я не должен делать другим того, что другие не делают мне.
Полюдье: Я не должен делать того, чего другие не делают.
Отрицательная эмоция: страх.

Сразу скажу, что Восток выберут себе аристократы (Запад, соответственно, связан с интелями, а буржуа достанется Север). Та же схема — Огонь, Вода, Воздух, Земля.

vasilisk_ тогда попросил меня обосновать, почему аристократы — это именно Восток.

Да, с точки зрения теории менталитетов, Крылов пишет о Восточной этике с позиций интеля. И упускает те её особенности, которые связаны с базовой для Востока аристократической ментальностью.

Например, Крылов всё время упоминает страх.

«Данную этическую систему можно назвать этикой страха… а мотивационным импульсом является нежелание его испытывать. Сама традиционная формулировка Второй этической системы, то есть «золотое правило» — не делай другим того, чего не хочешь, чтобы делали тебе — может быть заменена на такую: не делай другим того, чего ты сам боишься. Это значит, что всеобщее следование нормам Второй этической системы позволяет каждому человеку существенно снизить уровень опасений по поводу своей жизни, своего положения, и т.д. и т.п. Таким образом, Вторая этическая система — это своего рода «этика осторожности»».

Для интелей страх за свою жизнь и вызванная им осторожность осторожность действительно актуальны, но аристократы смотрят на это под другим углом. Ведь Крылов начал с того, что каждая этическая система защищает от проявлений одной из базовых эмоций, и объявляет своим идеалом тех, кто наиболее успешно ей сопротивляется. В Южной системе, в её изначальной форме, которую я связываю с варварами по Переслегину, негативной эмоцией была скука-уныние, идеалом — активные, энергичные, деятельные и любопытные люди, то есть сами варвары.

А вот как Крылов описывает идеал Востока: ««Достойные люди» в рамках Второй этической системы ведут себя, как правило, подчеркнуто невозмутимо.
Идеалом внешнего поведения и хороших манер становится, таким образом, бесстрастие (или демонстративная вежливость). Это показное бесстрастие — аналог бездействия как идеала поведения. Внешне этот идеал выглядит так: всегда ровный голос, неподвижное лицо, легкая улыбка
».

Но здесь должно стоять не бесстрастие, а бесстрашие. Показное бесстрашие, невозмутимость даже перед лицом смертельной опасности, демонстративная вежливость и самоконтроль. Это идеал аристократов по Переслегину, и именно под них создавалась Восточная этика, этика отрицания страха.

«Роль этических законов здесь играют прежде всего разнообразные запреты, или табу. Они, как правило, мотивированы прошлым… Так что можно сказать, что вторая этическая система вообще ориентирует людей на прошлое как на источник знаний и основных ценностей… Следует отметить, что консервативные настроения и даже идеализация прошлого, столь характерные для Востока, имеют совершенно иную мотивацию, нежели на Западе. Дело в том, что на Востоке они продиктованы воспоминаниями об утраченных возможностях: их общества более открыты в прошлом, нежели в настоящем, хотя и более хаотичны».

Сравните со словами Ницше:

«Глубокое уважение к древности и родовитости — всё право зиждется на этом двойном уважении, — вера и предрассудки, благоприятствующие предкам и неблагоприятствующие потомкам, есть типичное в морали людей сильных; и если, обратно, люди «современных идей» почти инстинктивно верят в «прогресс» и «будущее», всё более и более теряя уважение к древности, то это уже в достаточной степени свидетельствует о незнатном происхождении этих «идей»».

Идеализация прошлого — ещё одна черта аристократов. Запомним эти «табу и запреты», они действительно характерны для аристократического менталитета и Второй этической системы. Та же вежливость, сама по себе, строится на различных запретах.

Да, и раз здесь есть аналог этических законов, есть и представление о зле.

«Источником зла в данной этической системе считается эгоизм, выражающийся в жадности, желании получить слишком много. Жадность, ненасытность, стремление к удовольствиям считаются наихудшими из пороков».

Вносим поправку. Ещё — подлость, которая воспринимается, как готовность нарушить негласные табу ради личной выгоды, противоположность благородства; и трусость, как противоположность бесстрашия. Подлость, трусость и корысть — вот аристократический анти-идеал. «Презрением клеймят человека трусливого, малодушного, мелочного, думающего об узкой пользе, а также недоверчивого, со взглядом исподлобья, унижающегося, — собачью породу людей, выносящую дурное обхождение, попрошайку-льстеца и прежде всего лжеца: все аристократы глубоко уверены в лживости простого народа» (Ницше). Именно поэтому аристократы с трудом понимают осторожных и рациональных буржуа, у Переслегина это конфликтующие менталитеты.

(Но опять же, это скорее интели будут порицать «стремление к удовольствиям» и проповедовать аскетизм в рамках Восточной этики, не аристократы.)

«В рамках такой этической системы возможен некоторый моральный прогресс: если человеку что-то очень не нравится, он может хоть как-то повлиять на окружающих, прекратив сам так поступать. Поскольку он сам является частью общества, у других людей (придерживающихся той же этики) возникает чувство, что они ведут себя не очень хорошо (поскольку какая-то часть общества так не поступает)».

Идея того, что демонстрация достойного поведения вынуждает окружающих вести себя столь же достойно, безусловно, принадлежит аристократам.

Теперь надо разобраться с вопросом власти. Я согласен с Холмогоровым в том, что деспотия царя-жреца — это Юг (крайний Юг), не Восток. Соответственно, я не согласен с Крыловым, который приписывает идею власти Востоку.

()

Но настоящая Империя, в высшем смысле слова — это Восток. Идеология «первого среди равных» — Восток. Восток готов признать, что предки правителей не всегда были божьими помазанниками: Рюрика призвали, Романовых выбрали, и Токугава был всего лишь одним из, пока не подчинил своей власти всю Японию.

Так как же провести различие между первым и вторым, между Югом и Востоком, между деспотией и империей?

Ещё раз процитирую Крылова: «Оставаясь в рамках этого правила, можно не принимать участия в том, что тебе не нравится (пусть даже все так делают)… Человек на Востоке более свободен, чем на Юге. Его не могут принудить отдать что-то, ему принадлежащее, или заставить его взять то, чего он брать не хочет. …Пассивное требование не делать того, чего не делают другие… оставляет человеку возможность хотя бы не участвовать в том, что ему не нравится».

Это позиция невозможна в деспотии. Нельзя спорить с волей богоподобного царя или не подчиняться ей. Южное полюдье — «делай, как все». Все подчиняются, и ты подчиняйся. На Востоке человек имеет право сказать «нет». Понятно, что никакая власть не одобрит подобного поведения, и оно может стоить человеку должности, свободы или даже жизни. Но этика, общественная мораль будет на стороне того, кто поставил свои принципы выше воли монарха — конечно, если общество разделяет эти принципы. Сам монарх будет ему сочувствовать и в чём-то одобрять его принципиальность.

Как могла сложиться такая ситуация?

А вот здесь нам последний раз поможет Бощенко. Протогосударство — это у нас СУ-1,5. На верхушке — вождь, который уже не способен выполнять какую-либо иную функцию, кроме управления. Воля правителя передаётся народу через многочисленные промежуточные ступени. В принципе, и этого от него не требуется — очевидно, что окружающие, в первую очередь, конечно, жрецы, будут пытаться лишить его реальной власти, чтобы он лишь олицетворял, царствовал, но не правил.
СУ-1,5 превращается в СУ-2 (феодализм, классические империи), когда к власти приходит воинская элита во главе со своим вождём. Завоевание это, или переворот, но именно они, воины, становятся правящим классом, противопоставленным населению. Так возникают предпосылки для формирования аристократического менталитета в его современном понимании.

Империя невозможна без аристократии. Отсюда и вытекает концепция «первого среди равных» — по отношению к правящему классу, естественно, и как идеология этого класса. Простой дворянин не ровня королю, но король — лучший дворянин из всех, точно так же, как маршал может по-прежнему считаться солдатом и офицером. Дальше смотрим происхождение слова «император». Как любит говорить slavamakarov, «тэнно — это не император, тэнно — это Верховный жрец», вернее, потомственный царь-жрец родоплеменного общества, потомок богов и живой бог. Самурайское сословие представляет и возглавляет сегун.

Холмогоров подогнал хорошую ссылку на свою статью, где он сравнивает четыре этики по Крылову с четырьмя этапами развития вооружения.

«Давайте приглядимся к этим трансформациям попристальней. Мы увидим не просто четыре разных этапа, четыре разных формации общественных отношений. Мы увидим, по сути, четыре разных онтологии, разных представления о бытии и человеке, связанных с четырьмя важнейшими этапами в прогрессе вооружений: архаикой, железным веком, эпохой огнестрельного оружия и начавшейся чуть более полувека назад эпохой ядерного оружия. Для каждой из эпох характерны весьма своеобразная этика, метафизика, политический строй и система общественных отношений».

Соответственно, железный век он связывает с Востоком.

«И возникла та ситуация, которая описана знаменитой евангельской формулой: «Взявший меч от меча и погибнет». Взявшись за оружие, лучше подумать, точно ли ты выйдешь из этой схватки живым и здоровым? Этот военный принцип обрел себе знаменитый нравственный эквивалент: «Чего не хочешь себе, того не делай другим», известный как «золотое правило этики». На более формализованном языке у Крылова этот принцип звучит так: «Я не должен поступать с другими так, как другие не поступают со мной». Он обозначает это как этику Востока. Этику уже не примитивного коллективизма, а нравственного самоконтроля, традиционных ценностей, «делай что разрешено, а остального не делай»… Железное оружие позволяет, как мы уже отметили, одному держать в рабстве многих, а это открывало путь к господству и для частного человека. Рабы могут обеспечить человеку досуг, который он может потратить на культурное развитие и соперничество с другими людьми, как это и делали греческие рабовладельцы в период культурного подъема Эллады. И частный человек является здесь путем к абсолюту и для себя, и для своих рабов».

Честно скажу, мне эта идея понравилась. Та же четырёхчастная схема, которой я посвятил всю эту серию. Варвары — это архаика, или Юг, «тебя ударили, ты ударь». Несовершенное оружие, сильно зависящее от качеств обладателя, плюс наличие людей, которых действительно сложно убить, чисто физически. Здесь правит этика Силы, или этика Дубины.
А потом появляется железное оружие, делающее человека по-настоящему опасным, а вместе с ним постепенно развивается этика Меча и связанная с ней аристократическая ментальность. Изобретение стремени ещё больше способствовало власти немногих над многими (но не одного над всеми!). Легко указать пик в развитии аристократического менталитета: это момент, когда меч достиг вершин своей эволюции, превратившись в шпагу в Европе и в катану в Японии, предельное воплощение колющего и рубяще-режущего удара соответственно. И шпага, и катана были символом благородного сословия, орудием для дуэли между равными, где всё решали скорость и мастерство. И в Европе, и в Японии возникает искусство фехтования, которое постепенно стало не целью, но средством воспитания духа, а затем превратилось в спорт

(Но не относитесь к этому догматически, ладно? Двуручник остаётся варварским оружием, из чего бы он ни был сделан.)

Кстати, заметим, что, как и Холмоговоров, Переслегин пишет об Осевом времени, и именно в контексте аристократов: «Появились сильные эмоции, первая провокация богов — я имею право быть пусть не сильнейшим, но мой идеал лучше твоего. Иисус пошел на крест за свои убеждения о том, как должны жить люди. Боги притащили на землю любовь отдельную от тела». (Если только не считать Переслегина последователем Фоменко, у которого, как известно, Христос жил в 11 веке.)

Итак, самый простой способ получить Восток — это привести к власти воинское сословие. «Человек на Востоке более свободен, чем на Юге. Его не могут принудить отдать что-то, ему принадлежащее, или заставить его взять то, чего он брать не хочет» — и не только в экономическом смысле. Но это относится именно к аристократии, к правящему классу. Вспомните легенду о японском дипломате, который помогал евреям, а когда его призвали к ответу, спокойно сослался на кодекс бусидо. Такого человека действительно нельзя заставить сделать или взять на себя то, что он не хочет, потому что у него есть то, что нельзя отобрать — честь.

—————————————-

Как я обосновываю пока?

…Говоря о Востоке, нужно всё время помнить, что эта этика делит людей на своих и прочих, благородных и подлых. И суть именно в соблюдении запретов и табу. Простолюдины не умеют скрывать свои чувства, не умеют подавлять страх. Поэтому они и не являются образцом для подражания, в каком-либо смысле. «Если от соответствующего поведения отказываются много людей, это начинает давить на остальных еще сильнее — и так до тех пор, пока не сформируется запрет». Но это только для своих и только между своими. Аристократу плевать, что простолюдины делают или не делают, и он по отношению к ним находится «по ту сторону добра и зла».

Сама логика подражания-неподражания другая, чем на Юге.
В Первой этической системе правит симметрия. Активный человек всегда прав, потому что создаёт «движуху». Он на кого-нибудь нападает, борясь со скукой, и те, на кого он напал, тоже перестают скучать.
Во Второй этической системе достойный человек демонстрирует бесстрашие. Допустим, рядом присутствует представитель того же сословия, но юный и «зелёный». Ему страшно, но он смотрит на старшего и учиться его копировать. В свою очередь, очевидное презрение к смерти может испугать недостойных, этим подчёркивая их недостойность. Благородные люди не бояться, но вызывают страх у других.

Да, учитывая, что на Востоке появляется представление о прошлом, группа, формулирующая запреты, может представлять собой не только сословие, но и предков, то есть людей давно умерших. «Мои предки так не делали, и я не буду так делать, хоть бы все вокруг поступали именно так». «Воробьяниновы никогда не стояли с протянутой рукой», «Аблияры не отступают».

Крылов потом пишет, что Восток стремится подчинить весь мир власти одной империи, и в этом что-то есть. Но для Востока столь же типично (и необходимо) представление о варварах, живущих за пределами цивилизованного мира и не соблюдающих цивилизованные запреты. Поэтому-то варваров и людьми назвать сложно.

Так что, мы можем сформулировать ещё один принцип. Помимо «не делай того, что не делали тебе» и «не делай то, что другие [значимые] не делают», Восток пришёл к идее «не делай того, что другие делают», если эти другие — недостойные люди. Пишут, что Конфуций однажды побил своего ученика за то, что тот присел на корточки, как варвар.

Так…

«Как правило, в каждом обществе такого типа существует нечто вроде перечня приемлемых для обсуждения действий (или тем — Г.Н.). Это провоцирует то, что можно назвать «эффектом айсберга»: некоторые способы поведения в обществе реально остаются, но как бы «уходят под воду»: о них становится не принято говорить, их надлежит прятать, скрывать от посторонних глаз…. Сначала надо сделать вид, что общение вообще не преследует никаких целей, кроме приятного времяпрепровождения». Всё это порождает сложную систему намёков и знаков. Но это всё та же вежливость, а её конкретные проявления зависят от культурных особенностей носителей данной этической системы.

Из этического принципа Востока следует, что нельзя переходить к сути, пока её не коснётся собеседник, но как тогда строить общение? Остаётся только формализовать его, подчинить определённым правилам, которым следуют обе стороны, в зависимости от своего положения. Именно поэтому Вторая этическая система придаёт такое значение признакам статуса, пока статус собеседника не определён, общение невозможно. Это понятно. Кстати, то, что Переслегин перечисляет, как признаки аристократов — «гордость, утонченность, стремление производить впечатление на окружающих и иметь все самое лучшее» — является именно демонстрацией статуса.

Соответственно, Восточное искусство будет строиться на выработке канона и верности ему. Театр должен представлять собой набор фиксированных масок-амплуа, с прописанными отношениями между ними. Вся суть — в вариациях в границах правил, а не в выходе за их пределы.

«Общие утверждения даже в чем-то предпочтительнее конкретных, поскольку уменьшают вероятность ошибки: существуют такие общие суждения, против которых не поспоришь» — это мы видим на примере дальневосточных культур. «Путь самурая — это путь смерти», «не имеющий шансов не побеждает вообще». Любое знание желательно свести к набору фиксированных и как можно более широких по смыслу формул. В Китае и Японии эта тенденция проявляется более выпукло из-за особенностей письма — иероглифы приучают людей оперировать символами, цельными понятиями, стратагемами.

«В обществах второго типа складывается идеал праведника, то есть человека, который не делает ничего сколько-нибудь сомнительного с точки зрения общества. В идеале «абсолютный праведник» не делает вообще ничего. С точки зрения Первой этической системы такой идеал абсурден, равно как и с точки зрения третьей («западной»). Но в рамках восточной логики это действительно идеал, к которому можно и нужно стремиться: человек, никогда никому не делающий ничего плохого».

Частично я об этом уже писал. Аристократы испытывают определённый пиетет к прокаченным интелям, к праведникам.
А частично, здесь необходима небольшая дальневосточная поправка: идеал — это человек, не делающий ничего неправильного 8-). Мастер дзен совершает действия, но он не думает о них, и, следовательно, не ошибается.

Уф.
Последнее…
Крылов пишет о том, что Восток всё время стремиться впасть в кому, зарегулировать всё на свете, отгородиться от варваров стеной и заснуть. Количество запретов неизбежно растёт, число доступных вариантов действия падает. Но когда наступает кризис, обычно связанный с внешним воздействием, большинство запретов отпадает, и система начинает стремительно адаптироваться к новым условиям, путём перебора моделей поведения и быстрого отсева тех, которые оказываются ошибочными и вредными. Это позволяет, к примеру, сразу поставить крупный бизнес на службу государству — некоторые действия объявляются неправильными, определённые стратегии — благородными, и дело сделано.
В общем, Восток — это та «Матрица», которую нужно периодически отправлять на перезагрузку.

==============

Хороший пример восточной этики от wyradhe. Обсуждают его трактовку образа Валентина Катаева. Итак, Катаев — герой Первой мировой, белый офицер, который ненавидит и презирает советскую власть, но при этом изображает лояльность, чтобы заработать себе на хлеб с икрой и вести безбедную жизнь за счёт этой самой власти.

«Чем же это он сволочь? Во все правление т. Сталина он не причинил вреда ни единому живому человеку. Вполне принципиально. Не доносил, не топил и т.д. Дурил все это время Советскую власть на бабки преисправным образом. Отличнейший человек».

«А что вы во всём этом нашли компрометирующего Катаева?

(…)

Для Зощенко таковое лицемерие Катаева компрометировало Катаева. Однако не кажется ли Вам, что с нормальной точки зрения это Зощенко компрометирует его искренняя любовь к большевикам и истовое одобрение и поддержка их кромешного режима, а вот Катаева намеренная лживая имитация такового одобрения, то есть обман Соввласти, не компрометирует нисколько?
Казалось бы, раннебольшевистская власть была достаточно погнаной, чтобы намерение ее дурить никого не компрометировало бы!!»

«…При условии, что притворяющийся хорошо знает цену тому, перед кем притворяется, и в его _злодействах_ ему принципиально не оказывает реальной помощи, тем более усугубления, а только его обманывает — я в этом штирлицианстве едва ли найду что-то компрометирующее.

Штирлица едва ли компрометировало как человека то, что он ежедневно опал «Хайль Гитлер» и корчил из себя убежденного эсэсовца. Но, — скажут, — это потому, что он этим занимался в качестве шпиона на благо собственной страны.

Однако чем хуже случай, когда человек сам себя и свою семью конституирует внутренне в качестве особого феодального княжества, и далее выступает Штирлицем от имени Державы Самого Себя?

В 1800 году считалось, и вполне последовательно, что позорно быть шпионом, ряженым в чужую форму, и в личных интересах, и в интересах своей страны.

Сейчас мы не относимся так к шпионам, живущим в стане врага и действующих от имени своей державы; почему же делать исключение для тех, кто шпионят от имени Державы Самого Себя в ее же интересах? Все зависит только от того, что этот шпион делает, чего стоит эта держава, и стоят ли те, кого он обманывает, того, чтобы их обманывать (Советская власть уж точно этого стоила).

Но сам факт того, что данное лицо подвизается в ипостаси Штирлица в эсэсовской форме и кричит «Хайль Гитлер» ставиться ему в вмну отныне не может — коль скоро мы сняли клеймо бесчестья с обычных шпионов».

«А Катаев был сам себе сообщество.
Никак не вижу, почему сообщество «советский народ» чем-то таким святее сообщества «я и моя кошка», что шпионить ради плюшек одного можно, а ради плюшек другого нельзя. Вот у соседнего государства и просто у соседа воровать — это часто разные вещи, а уж шпионить…»

«В случае Катаева имеем людское множество (Катаев лично, Катаев + его семья) и враждебную этому обществу силу (советскую власть). Катаев оперирует с этой силой во благо указ. множества, причем при оперировании не стесняется изрекать всякие мимикрические мерзости, потому что для его операций это нужно, а ущерба от этого вообще никакого никто не несет. Ни подлежащего избеганию, ни неподлежащего. В этом и параллель».

«Когда матушку-Рассею за всё это продавали, Катаев остервенело с большевиками воевал, на фронте. В полполье, тушкой, чучелом…

А к осени 1920 года ее не то что продали, ее уже и на свете не было. Для кого, для какой России Катаев должен был хранить верность и не славить большевиков? Пока хотя бы тень этой России была жива, он за нее воевал. Когда и тень была убита — ну, в бронзовую надмогильную статую он идти не хотел.

(…)

«потому как хотел сладко жрать, спать и получить от жизни УСЁ«.

Это да. Вот я задаюсь вопросом: ради КОГО он должен был от всего этого отказываться? Личная брезгливость у него в этом вопросе не перевешивала, но это дело вкуса. А вот хранить верность ему физически некому было.

(…)

А Катаев — пока было за что воевать против большевиков — с ними воевал.
Следующие 10 лет — от них дистанцировался. А уж с 1932 твердо решил, что за страну, пока была страна, он отвоевал, а уж теперь ему осталось воевать только за себя. Не против людей, однако».

«А в том, что Валентин Петрович с начала 1930-х надувал Советскую власть такими фиоритурами, надувал совершенно сознательно — в этом-то что плохого можно найти? За Советскую власть, что ли, прикажет уважаемая cage_of_freedom обижаться — мол, как же это нехорошо поступал товарищ Катаев, что дурил Советскую власть верещаниями о том, как он ее любит? Так я лично за Советскую власть обижаться не буду и никому здравомыслящему не посоветую: она, мягко говоря, не так себя вела, чтобы с ней подобало вести себя честно«.

«Не соглашусь. Дело в том, что тут дело не в стратегии, а в идентификации судящих. Соблюдать _общественную_ честность требуется только перед лицом _общества_, которое ты уважаешь. Оказавшись в стае каннибалов папуасов, их вполне можно обманывать любыми припевами, и это человеку не в укор. Перед лицом же честных бояр Ивана Васильевича тот боярин, который начнет из страха и ли корысти особо усердно льстить Ивану Васильевичу, теряет честь, потому что он предает их общую честь, у них _имеющуюся_. Тут свои, имеющие с тобой общую честь, а там чужие, которых ты как сообщество в грош не ставишь.

Катаев обсуждаемого общества НЕ уважал, и я его не уважаю. вот добольшевистскую Россию он уважал, и в ней так себя не вел бы. Ни из страха, ни для корысти. Но для меня (и для него) его поведение — это поведение белого, попавшего в плен даже не к каннибалам, а в стаю гиен. Перед стаей гиен, что ли, ему было стесняться?

Осуждающие же Катаева обычно себя идентифицируют с членами этого общества как СВОЕГО общества. Им справедливо обидно, что Катаев настолько их в грош не ставил. Ведь так мне стандартно и возражают: — Как это он никому не приносил вреда? Он НАМ приносил вред, он вкладывался в процесс оболванивания НАС!

Но для меня то сообщество, в котором подвизался Катаев — это не МОЕ, а враждебное и отвратное сообщество. Если наш военнопленный в немецком лагере кричит «Хайль!» за лишнюю миску супа, то мне — и любому советскому гражданину — нет никакого дела до морального ущерба, который он этим нанес ГЕРМАНЦАМ, укрепив в ком-то из них своим хайлем любовь к нацизму! Если что ему и поставят в вину, то уж никак не это. А лишь то, что он своим хайлем делает по отношению к своему отечеству, еще существующему и продолжающему бороться за свою жизнь с тем самым Гитлером, которому он кричит свой хайль.

Но отечество Катаева перестало существовать в 1920, а до морального ущерба советским гражданам от его здравиц Советской власти, ни самому Катаеву, ни мне дела не больше, чем до морального ущерба немецким гражданам от лести, которую в адрес Гитлера обращает наш военнопленный.

ПРОТИВНИКАМ государственной религии СССР Катаев никакого вреда не принес своей лестью в адрес Соввласти, ибо они эту лесть никак не сорячли бы для себя руководством.
А души сторонников этой религии мне не жалко, и потому мне нет дела до того морального ущерба и развращающего примера, который Катаев этой лестью приносил _им_. Вот тела их мне жалко, как и Катаеву, и потому Катаев против их _тел_ вреда не чинил. А души — так мертвых не сделаешь мертвее».

«Задалимся вопросом: осудил бы его стратегию и тактику Михаил Илларионович? Нет, конечно: он и сам такой тактики и стратегии держался (хотя вот уж он не считал страну, в которой жил, стаей каннибалов, а всего лишь очень непросвещенной пока, но любимой и достойной страной). Но ведь это несравненно более авторитетный судья, чем интеллигенция. А механизм его тактики был таков же, позволю себе автоцитату:

В коллективном сводном труде о войне 12-го года — семитомнике «Отечественная война и русское общество» (1911-1912 гг.) о названной стороне поступков Кутузова не без некоторого удивления говорится:

«Всегда себе на уме, с хитрецой истого великорусса, Кутузов привык в своих поступках больше действовать ухваткой и руководиться вдумчивым расчетом, нежели действовать на пролом и рисковать; только это его вечное «себе на уме» не было хитрецой мелкого человека, вытекающей из известной трусости: Кутузов был сам по себе слишком умен и крупен, слишком хорошо знал себе цену, чтобы быть боязливым и трусливым в сношениях с людьми, но люди были для него только средством в достижении поставленных им себе целей личного благополучия и возвышения, поэтому он не стеснялся быть как бы двуличным, когда ему это было нужно, хотя в этой своей всегдашней готовности схитрить он все же никогда не переступал той границы, когда известного рода хитрость может привести человека к поступкам мелким и безнравственным. Он был просто типичный человек XVIII века, который с легкой иронией и насмешкой скользил над общими вопросами морали, не очень задумываясь слукавить и обмануть, когда это ему было полезно и выгодно, наблюдая только одно, чтобы эта готовность поступить не совсем согласно с правилами морали никогда не нарушала то «благородство», которое истый человек XVIII века считал основой житейской порядочности. Исключительный ум спасал Кутузова от поступков рискованных, могущих, как говорили в XVIII веке, «ошельмовать» человека. Доверившись Кутузову, на него можно было положиться; сделавшись его врагом, от него надо было ждать борьбы, в которой он допускал все приемы — как терпимые, так и нетерпимые… моралью» (проф. С.А.Князьков).

Здесь очень точно противопоставлены некоторая «мораль», которую Кутузов спокойно нарушал, и «житейская порядочность» и «благородство», которые были для него неприкосновенны. Ниже мы еще подробно разберем, что это была за «мораль» и чем она отличалась от этой «житейской порядочности»; кратко, предвосхищая события, скажем так: первая была основана на уважении к своему обществу, его духу и установлениям, вторая — на отсутствии такого уважения (сознательном или бессознательном) при сохранении нормального человеческого отношения к людям как _отдельным живым существам_. Кутузов, как увидим, общество — ту самую «публику», дворянские верхи, среди которых он был так популярен, — не уважал нисколько и совершенно сознательно; поэтому он и не видел ничего бесчестящего для себя в том, чтобы хитрить с этим обществом, как не видел ничего позорного для себя штандартенфюрер фон Штирлиц в том, что он систематически обманывал своих сослуживцев. Нравственная ценность хитростей, применяемых к кругу лиц, который ты как сообщество не уважаешь (а, значит, для тебя не обязательны и правила открытого и исполненного достоинства поведения в обществе — эти правила имеют силу только при обращении с такими людьми и установлениями, которые, по-твоему, заслуживают от тебя уважения), определяется только ценой, которую за твои хитрости заплатят другие люди (в сочетании с тем, за что и почему они эту цену заплатят), а не неблаговидностью самого факта хитрости; а вот тут-то Кутузов — сам себе Штирлиц в собственной стране — благодаря описанным выше ограничениям, которые он себе ставил, мог почитать себя свободным от укоров совести.

(…)

Тот же механизм был у поведения Катаева — с тем важным отличием, что общество, в которое он _попал в плен_, по омерзительности не шло ни в какое сравнение с Российской империей 1800 года».

Ну разве что сообщество «я и моя кошка» — это и для Севера актуально :). Но в остальном я хотел обратить ваше внимание именно на этот нюанс — по отношению к неблагородным людям благородный человек находится, говоря словами Ницше, «по ту сторону Добра и Зла». У него есть моральные обязательства по отношению к самому себе, своей корпорации, своему богу, но не более того. Тем более, как пишет wyradhe, Катаев окончательно утратил веру в Бога в ходе Первой мировой, так что этот фактор исключается.

_dusty_ в своё время просто эпически сфейлил в этом вопросе, написав:

«Вторая этическая система требует воздерживаться от тех действий, которые по отношении к тебе не совершают. Если внутри коллектива это означает просто поддержание этики; то вне коллектива в результате выходит невозможным никакое действие: этичное — т.к. чужаки не совершают по отношению к тебе этичных действий (разве что случайно некоторые из их действий могут быть оценены так); а неэтичное — в силу этичности самого носителя этики».

А всё ровно наоборот — ты не обязан соблюдать правила с теми, кто правил не признаёт. Имея дело с варварами, ты более свободен в своих поступках, чем когда ты общаешься с равными и высшими.