«Укрощение строптивой» и ошибки («ошибки»?) Шекспира

(автор: gest)

 

Is Shakespeare really deep, or did he just not have a continuity editor?

 

Как говорила Маргарет Этвуд, «Шекспир и вправду настолько глубок, или у него просто не было хорошего редактора?«.

Я хотел посвятить этот пост ошибкам и сомнительным моментам в «Укрощении строптивой». Да, Шекспир делал ошибки. Тут надо сказать много общих слов (ранний период творчества, бубубу, кто мы такие, чтобы судить гения, бубубу), я не хочу этого делать.

Это просто мои мысли по итогам увиденных постановок.

1. Убийственная экспозиция в начале, когда Люченцио объясняет своему слуге, кто они такие и что они здесь делают, строго говоря, ошибкой считаться не может.

2. Возьмите любой сборник Шекспира, начиная с самого первого. «Укрощение строптивой» начинается на полуслове, в разгар действия, когда Слай ругается с трактирщицей:

                    Слай

Вот ей-богу, я тебя отколочу.

Трактирщица

Пару бы колодок тебе, мазурику!

По меркам восьмидесятых-девяностых годов 16 века это самый современный и реалистичный театр, какой только может быть. И вот затем уснувший пьяница Слай попадает в руки к людям Лорда, его переодевают в роскошное платье и усаживают смотреть итальянскую комедию. Подчёркнутая театральность монолога Люченцио обозначает начало пьесы в пьесе, которая и должна казаться более искусственной по сравнению с «реальным» для зрителя миром, в котором существует Слай.

В сторону. Первые зрители «Укрощения строптивой» были англичанами елизаветинской эпохи. И Слай тоже оттуда — типичный английский пьяница на фоне типичного английского пейзажа. Помимо всего прочего, сцены с ним позволяют перебросить мостик от обыденной реальности к условной Вероне. Именно поэтому в трёх виденных мной постановках, в Москве, в Петербурге и в Лондоне, Слай появлялся из зала, как наш современник и соотечественник. В Лондоне, в театре «Глобус», он был пьяным фанатом английской национальной сборной, который ходил вокруг театра и приставал к зрителям, идущим на представление, а потом каким-то образом проникал в зрительный зал и продолжал беспредельничать уже там. В Москве, в театре «Сатирикон», Слай был наглым придурком, который, опоздав к началу спектакля, врывался в зал и устраивал безобразный скандал, потому что он, сука, бабло платил за билет, а значит, ему теперь всё можно (Москва = гнилые понты). В Петербурге, в Александринском театре, Слай был интеллигентным алкоголиком с окраин, который тянулся к искусству, как мотылёк — к пламени свечи, и именно эта страсть заставляла его лезть на сцену, не обращая внимания на окрики служителей. Нынешний Слай ругается не с трактирщицей, а с охранниками и администраторами, но действие всё равно начинается именно с этого. Из нашего мира Слай проваливается в иную реальность, и мы наблюдаем за происходящим там вместе с ним.

Короче, экспозиция — это не ошибка, это пример глубины текста.

Да, редактор бы придрался к тому, что пролог не кончается эпилогом, сюжет со Слаем ни к чему не приводит. Это завязка без развязки. Но как ни странно, в тексте это работает. В начале итальянского сюжета персонажи — это условные фигуры, «маски», актёры, играющие свою роль. Для оправдания их существования требуется Слай, как простодушный и наивный зритель. Но к концу «Укрощения строптивой» перед нами стоят живые люди, и никакая более «реальная» подпорка им не требуется. Характерно, что именно это возмущало Одена: «В мире живых людей подобное поведение неизбежно привело бы к страшным страданиям… появление в фарсе живого человека приведет к катастрофе«. Оден обвинил Шекспира в том, что его итальянские персонажи чересчур похожи на настоящих людей!

Вот один из способов трактовать пролог: настоящая жизнь (Слай и Лорд, и Слай-как-фальшивый-лорд) + итальянская комедия дель арте, комедия масок (которой Шекспир очевидным образом подражал) = реалистичный и психологический елизаветинский театр. Слая в конце не существует, потому что он был уничтожен и усвоен в процессе диалектического синтеза.

[В постановке Александринского театра один из смысловых слоёв именно об этом. В начале пьесы в пьесе актёры существуют отдельно от своих масок (а персонажи — отдельно от своих социальных ролей). Роли — это манекены в костюмах, которые актёры двигают по сцене и с которыми актёры взаимодействуют, иногда даже «выходя из роли». Но к концу манекены исчезают, а актёры сами облачаются в костюмы своих героев; синтез произошёл, актёры сами поверили в свою игру, персонажи стали людьми.]

В общем, даже если отсутствующий эпилог представляет собой честную ошибку — Шекспира ли, актёров, переписчика — ошибка эта работает на глубину текста. Пролог заставляет нас задуматься, но не предлагает готовых ответов. Что касается пьесы в целом, то она кончается классически, как полагается старой комедии — финальный монолог, нравоучительная мораль («послушные дети — отрада отцам, злые жёны — мужьям мучение«), вопрос в зрительный зал («но почему она позволила себя укротить?!» — это вопль Люченцио, и последние слова пьесы). После этого не нужен никакой эпилог.

Естественно, это само по себе может рассматриваться, как диалектическая триада. Слай, говорящий прозой — представитель народа. Лорд, разговаривающий исключительно в стихах — олицетворение высшего класса, каким он кажется со стороны. Синтез — Слай, играющий роль лорда.

Помимо всего прочего, пролог кажется мне символическим изображением елизаветинского театра в целом. Впрочем, это Шекспир, он всегда про театр; это театр, в спектаклях рефлексирующий своё собственное существование. Не отражение реальности, а отражение отражения. И через это уже познаётся весь мир, потому что весь мир что? Правильно.

А суть театра в том, что настоящие лорды не играют лордов, и роли королей на сцене исполняют отнюдь не короли.

                    Лорд

Башку ему вонючую промойте
Надушенною тёплою водою,
Зажгите ароматные куренья;
Пусть музыка, едва лишь он проснётся,
Мелодией небесной зазвучит.
Заговорит он — будьте наготове:
Почтительный поклон ему отвесьте;
Скажите: «Что прикажет ваша светлость?»

Как следует сыграйте, молодцы,
И славная получится потеха,
Лишь удалось бы меру соблюсти.

Автор будто говорит нам: это «лорд»? Это пьяница, который надирается после каждого представления, мы его на днях еле из канавы выудили. Слышали бы вы, как он сквернословит, когда ругается с трактирщицей из-за пары пенсов! Но мы одеваем его в роскошное платье, он выходит на сцену в окружении послушных слуг, которые внимают каждому его слову — и он лорд!

Или вот, женский вопрос. В итальянских театрах, в том числе в тех, которые гастролировали по Англии того времени, женские роли очень рано стали играть, ну, биологические женщины. Но самим англичанам это всё ещё казалось жуткой непристойностью. Эта тема в прологе тоже раскрыта.

                    Лорд

Сходи-ка за пажом Бартоломью;
Скажи, чтоб женское надел он платье,
И в спальню к пьянице его сведи,
Зови «мадам» и кланяйся. И если
Он хочет заслужить мою любовь,
Пусть держится с достоинством таким,
Какое видел он у знатных леди
По отношенью к их мужьям вельможным.
Так он вести себя с пьянчужкой должен
И нежно говорить с поклоном низким:
«Что приказать угодно вам, милорд,
Чтобы могла покорная супруга
Свой долг исполнить и явить любовь?»
В объятье нежном, с поцелуем страстным
Пусть голову на грудь ему опустит.

Способен этот мальчик перенять
Манеры, грацию и голос женский.

Прекрасная дама? Это безусый подросток с тонким голосом. Но мы одеваем на него платье и парик, хором кричим о безупречной внешности и благородстве манер этой «леди», и мальчик с размалёванным лицом превращается в восхитительную красавицу:

                  Лорд

Ты — лорд, пойми; не кто иной, как лорд!
Красавица жена твоя прекрасней
Любой из женщин нашего столетья.

Первый слуга

Пока она не портила лицо
Ручьями слез, из-за тебя пролитых,
Она была всех женщин в мире краше,
Да не уступит и теперь любой.

Слёзы? Слёзы тоже фальшивые.

                  Лорд

…А если мальчик не владеет даром
По-женски слезы лить как на заказ,
Ему сослужит луковица службу:
В платок припрятать, поднести к глазам —
И слезы будут капать против воли.

Так сказать, продолжает автор, ничего плохого не хочу сказать про английских актёров в целом, но некоторые у нас не умеют плакать по команде. В особенности же этим страдает юная и «безусая» часть труппы. Что же, тогда мы пускаем в ход лук, он не подведёт!

С точки зрения данной моей трактовки, Шекспир с самого начала демонстрирует нам изнанку театральных трюков. Он как фокусник, который перед началом представления, засучив рукава, показывает все потайные карманы и скрытые отсеки в ящичках. А потом в ход идёт настоящая магия. Всё фальшивка. Что может быть более поддельным, чем пьеса в пьесе, чем спектакль, который актёры разыгрывают ради лорда, который на самом деле забравшийся на сцену пьяница, который на самом деле сам всего-лишь актёр? Но… абракадабра, и никогда не существовавшее стало подлинным. Вот он, трюк. Фокус-покус.

И вот уже в зале поднимается У. Х. Оден и кричит: «Чудовищно! Они издеваются над женщиной! Над живым человеком!» А рядом встаёт Бернард Шоу (было дело) и тоже кричит: «Варварство! Это невыносимо! Остановите представление!» Но, как мог бы сказать им Шекспир, вы ведь поверили.

3. Показывать, а не рассказывать.

В «Укрощении строптивой» всё ещё многовато моментов, когда драматург описывает нам события, вместо того, чтобы показывать их. Самый вопиющий из них — это «худшая свадьба в мире», сцена в церкви, о которой мы узнаём в пересказе Гремио. Впервые увидев этот эпизод с рассказом о бракосочетании (в театре Сатиры), я почувствовал, что это катастрофа. Надо полагать, что времена Шекспира просто нельзя было изображать на театральной сцене церковный алтарь; тем более, нельзя было показывать героя, который сквернословит в церкви и бьёт священника (но можно было об этом рассказать со сцены). В наши дни каждому режиссёру нужно что-то изобретать для этого эпизода, потому что оставить всё как есть — далеко не самый лучший вариант.

В старом советском фильме 1961 года свадьбу в церкви показывали, как и в фильме Дзефирелли 1967 года. В «Сатириконе» мы видим свадьбу Петруччо и Катарины, в минской постановке мы видим обряд бракосочетания на фоне рассказа Гремио, то есть его рассказ всё-таки сопровождается показом.

Зато, к примеру, рассказ Грумио о том, как Катарина свалилась с лошади — это хороший театр.

4. Сцена с портным.

Выделю в отдельный пункт. Она не работает нигде. Её смысл туманен. Это либо насмешка над тогдашней модой, либо что-то ещё, но контекст с тех пор был окончательно утрачен. Её ставят, да, но ставят либо как чистую эксцентрику, либо как повод для шуток уровня «портной — модный модельер — гей». При этом, отказаться от самой сцены нельзя, там звучат хорошие реплики.

5. Всеведающий Транио, незаменимый Гортензио.

На Гортензио (ухажёра Бьянки №2), как на персонажа, навешено слишком много функций — особенно, если сравнивать его с Гремио (ухажёром Бьянки №1). Если что, Гортензио — идиот, а Гремио — старый и богатый. [А то, например, Белякович, в своём пересказе «Укрощения строптивой», их перепутал.]

Так вот, Гортензио, как минимум, умудряется быть комичной маской и пародийным двойником Люченцио в сценах ухаживания за Бьянкой — тоже переодевается учителем, тоже пытается признаться ей в любви под видом урока, тоже женится в конце пьесы, только, естественно, не на Бьянке, а на Вдове — и нормальным, психически адекватным человеком, старым другом Петруччо. В сценах с Петруччо (Петруччо и Грумио, Петруччо и Катарина) Гортензио — это тот, кого американцы называют straight guy.

Теперь посмотрим на сцену свадьбы. Петруччо безобразно опаздывает, потом появляется в чудовищном наряде (степень чудовищности зависит от фантазии режиссёра). Каждый раз всех успокаивает Транио — слуга Люченцио, который выдаёт себя за Люченцио (пока сам Люченцио, под видом учителя Камбио, ухаживает за Бьянкой).

                    Транио

Баптиста, Катарина, успокойтесь!
Петруччо вас обманывать не станет.
Его случайность, видно, задержала.
Он хоть и груб немного, но разумен;
Хоть весельчак, да честный человек.

и далее:

Не зря Петруччо так смешно наряжен,
Обычно он как принято одет.

С этими репликами есть очевидная проблема. Транио впервые увидел Петруччо несколько дней назад, и общался с ним минут пять. При этом, он утверждает, что Петруччо известен ему, как человек разумный («I know him passing wise«), честный, надёжный. Вдобавок, он знает, как Петруччо обычно одевается. Ты видел его всего один раз, Транио, что ты несёшь!

Эти реплики должен был бы произнести Гортензио. Он друг Петруччо, он вполне мог выступить в поддержку друга. Тогда это была бы важная характеристика героя от человека, который его хорошо знает: немного груб, но умён, приколист, но не обманщик. Поэтому в некоторых постановках (например, в «Глобусе») эти реплики отдают Гортензио. Но с этим решением возникает другая проблема. У Гортензио есть все основания присутствовать на свадьбе своего друга. Но в данный конкретный момент он не Гортензио, он Личио, учитель музыки из Мантуи, которого Петруччо нанял, услышав, что синьор Баптиста ищет учителя для своих дочерей. Неудобно же идти к будущему тестю без подарка! (Человек — лучший подарок.) Таким образом, у Личио тоже нет возможности узнать о характере Петруччо или повода защищать его. Можно, конечно, вообразить себе картину, где Личио отпрашивается из дома Баптисты, бежит на свадьбу Петруччо как Гортензио, а потом снова превращается в Личио и возвращается к Баптисте. Но это уже перебор.

В общем, в одной американской постановке показали, как Люченцио (в образе Камбио), переживая за Бьянку, которая, в свою очередь, переживает за сестру и отца, пинает своего слугу Транио (в образе Люченцио) — дескать, спасай ситуацию, ты же умный, придумай что-нибудь! И Транио придумывает. А в Минске Гортензио просто так разволновался за друга, что на мгновение вышел из образа Личио. В Ростове, как мне показалось, Транио просто взял и выдал свои реплики про Петруччо без какого-либо повода, от чистой любви к трёпу.

Ладно. Два подставных учителя, Камбио (Люченцио) и Личио (Гортензио) ухаживают за Бьянкой. Бьянка отдаёт очевидное предпочтение Камбио. Гортензио от возмущения (с кем? с каким-то жалким учителем?) возвращает себе свой истинный облик, предъявляет фальшивому Люченцио (т.е., Транио) доказательства ветрености Бьянки, после чего они оба хором от неё отрекаются. Чтобы наказать «изменницу», Гортензио клянётся «в три дня» жениться на Вдове, которая любит его не меньше, чем он любил Бьянку. Пока всё хорошо. Транио сообщает своему хозяину и Бьянке радостную новость — Гортензио больше для них не опасен.

                    Транио

Он свататься решил к вдове богатой
И свадьбу справить с нею в тот же час.

Бьянка

Вот и прекрасно! Дай им счастья, боже!

Транио

Ее он укротит.

Бьянка

Не сомневаюсь!

Транио

Ведь в школу укрощенья поступил он.

Бьянка

Да разве есть такая школа, Транио?

Транио

А как же! В ней учителем Петруччо.
Он знает двадцать способов различных,
Как жен строптивых прибирать к рукам
И воли не давать их языкам.

Транио, Транио. Откуда ты это знаешь? Гортензио ещё даже не успел произнести свои слова о том, что он постарается испытать на Вдове приёмы Петруччо, а ты уже это предсказываешь. Но суть-то дела в том, что мы, зрители, знаем, что происходит в доме Петруччо: Петруччо вовсю начал «укрощать» Катарину, как Карлсон домомучительницу. Мы видели это в предыдущей сцене. Но как это может знать Транио, если Петруччо с Катариной уехали в Верону, а Транио безвылазно сидит в Падуе? С таким же успехом Катарина могла в этот момент гоняться за Петруччо со скалкой. Разве подобная сверхъестественная осведомлённость — это не ошибка драматурга?

Тут разве что остаётся пустить в ход конспирологию, и сказать, что Транио, независимо от всех остальных персонажей, хорошо знает Петруччо, сына Антонио из Вероны, что Петруччо приезжал в Падую, когда Транио служил там старому Винченцио (пока Люченцио, сын Винченцио, воспитывался во Флоренции). Гортензио был близко знаком с Петруччо, но потом несколько лет с ним не виделся. За это время произошло что-то, что сделало Петруччо таким, каким мы его видим в пьесе, и вот тогда-то Транио с ним и познакомился. Поэтому Транио известно, что он за человек, как он обычно одевается, и что у него имеется безотказный метод укрощения женщин. (Вспоминается старая советская постановка театра Ленсовета с Алисой Фрейндлих, где речь шла именно о Методе; Катарина у Петруччо далеко не первая, до неё было много экспериментов и опытных образцов, и только доведя Метод до совершенства, Петруччо решил, что пора остепениться, разыскать богатую невесту и завести семью.)

Тем временем Гортензио совершает головокружительный кульбит и едет в Верону в гости к Петруччо. Он обещал «в три дня» жениться на Вдове, и потому решил два дня потратить на поездку в Верону. Логично? Я не хочу сказать, что люди так себя не ведут. Люди всё время совершают странные поступки. В конце концов, Гортензио так и не успел поговорить с Петруччо в Падуе, Петруччо сразу же сорвался свататься к Катарине, потом уехал, вернулся только к самой свадьбе (и то опоздал), и тут же снова уехал, уже с женой. Может, Гортензио было необходимо поплакаться в твёрдое мужское плечо, рассказать о коварстве Бьянки, выпить за конец своей вольной холостяцкой жизни. Это грустно, но выходит, что Петруччо — единственный друг Гортензио. В общем, «в три дня женюсь я на вдове, но сначала проконсультируюсь с самым авторитетным мужиком в округе, главным специалистом по семейным отношениям».

Всё-таки, я не могу не заметить, что чисто с драматической точки зрения, у Готрензио есть веская причина для присутствия в доме Петруччо. Если бы Гортензио не было, всё выглядело бы так, что Катарину увезли в чужой город, заперли в доме в окружении враждебных слуг, которые её не слушаются, и начали подвергать разнообразным издевательствам. Как ни крути, не очень хорошо звучит. Гортензио, в ипостаси нормального человека, выступает своего рода посредником в той игре, которую ведут Петруччо и Катарина. Он служит гарантом того, что Петруччо не перейдёт некоторой черты. Одновременно, Гортензио показывает, что Катарина не изолирована от внешнего мира: в доме у них бывают гости из Падуи.

Обратите внимание на следующее. Гортензио-комическая-маска шарахался от Катарины, называл её дьяволом в юбке, она же обещала раскроить ему череп и потом всё-таки разбила о его голову лютню. Гортензио-друг-Петруччо общается с Катариной совершенно нормально, без каких-либо проблем и недопонимания.

Идём дальше. Петруччо, Катарина и Гортензио едут обратно в Падую. (Гортензио всё-таки нужно жениться на Вдове, как никак.) По пути они встречают старого Винченцио, отца Люченцио.

                    Петруччо

Вот кстати — и для нас, и для него.
Теперь я вас могу назвать отцом
Не только по годам, но и по праву:
С сестрой моей жены — синьоры этой —
Ваш сын уже, наверно, обвенчался.
Но вы не удивляйтесь, не сердитесь —
Она известна скромным поведеньем,
Богата, дочь родителей почтенных
И образованна, как подобает
Жене любого знатного синьора.
Позвольте вас обнять, синьор Винченцио.
Все вместе мы отправимся к Люченцио.
Ваш сын достойный будет очень рад.

Винченцио

Но правда ль это? Или пошутили,
Как часто путешественники шутят
Над теми, кто встречается в пути?

Гортензио

Нет, нет, отец, поверьте, это правда.

Всеведение Транио оказывается заразным. Мало того, что Транио знает, что происходит у Петруччо в Вероне —- теперь и Петруччо знает, что происходит в Вероне с Транио, Люченцио и Бьянкой!

Что Петруччо мог знать о готовящемся замужестве Бьянки? Баптиста сказал, что выдаст дочь за самого богатого жениха: за Люченцио, если отец подтвердит его финансовые обязательства, или за Гремио, если Люченцио не добудет согласие отца. Отца пока нет, вот он только-только едет в Падую. Потом, из Падуи приехал Гортензио со следующей новостью: Бьянка шлюха, Люченцио от неё отрёкся. Как из этого следует то, что «с сестрой моей жены — синьоры этой — ваш сын уже, наверно, обвенчался«? Особенно меня умиляет, что Гортензио подтверждает слова Петруччо. Опять тот случай, когда персонажи необъяснимым образом узнают информацию просто потому, что она уже известна зрителю.

Нет, я, опять же, могу придумать какую-нибудь версию. Например, что Гортенизо, решив съездить в гости к Петруччо, сначала заехал в дом Баптисты, уже в своём настоящем облике («Здравствуйте, синьор Гортензио! Давненько я вас не видел. Кстати, вам случайно не попадался учитель музыки, Личио? Нигде не могу его найти!»). Гортензио сказал, что едет в Верону, и спросил, не хочет ли Баптиста через него передать что-нибудь своей дочери. Бьянка отдала Гортензио письмо для Катарины, и в этом письме выложила вообще всё. «Кэт! Ты сейчас сдохнешь! Помнишь того красавчика учителя литературы, Камбио? Оказывается, это на самом деле Люченцио, сын Винченцио из Пизы, того самого! А тот, кого всем представляют, как Люченцио, это всего-навсего Транио, его слуга! Всё это от любви ко мне! Я в него тоже втюрилась по уши! Мы решили тайно обвенчаться! А ты там как? Твоё чудище тебя ещё не съело? Твоя Бьянка *сердечко* P.S. А тот второй учитель, придурок Личио, которого ты лютней приложила — это случайно, не Гортензио был? А то у него до сих пор шишка на лбу«. Катарина, как послушная жена, показала это письмо мужу, и потому то, что являлось тайной в Падуе, стало известно в Вероне.

Я молчу о том, что Гортензио в конце ещё успел каким-то образом влезть в спор о том, что Петруччо досталась самая строптивая жена — это после того, как на глазах у Гортензио Катарина ради Петруччо называла солнце луной, а старика девушкой. (Гортензио ведь не мог не понимать, что Вдова за такие заходы сразу послала бы его далеко и надолго.)