Алексей Кирносов «Далеко и обратно»

(автор: gest)
(2017 год)

Алексей Кирносов, «Далеко и обратно», 1970 год: увидел ссылку у кого-то в комментах и не смог удержаться от знакомства с таким артефактом.

В центре повествования находится шестилетняя девочка Наташа и её папа. Папа, Наташа и пёс Мартын отправляются в увлекательное в путешествие на катере «Бег» (он же «Бегемот») по рекам Ленинградской области, по маршруту Ленинград — «далеко» — Ленинград. Естественно, в результате папа чуть было не отправился на тот свет вместе с дочкой и собакой, но кончается всё хорошо. Даже катер, возможно, подлежит восстановлению после финальной швартовки в стиле капитана Воробья (видео для тех, кто забыл эту сцену).

[Более подробное описание пути катера «Бег(емот)»: Гребной канал — Средняя Невка — Нева — Новоладожский канал — Волхов — Пчевжа — Волхов — Ладожское озеро — Нева — Средняя Невка — Гребной канал. Если бы вокруг книги сложился свой фэндом, паломничество по этому маршруту входило бы в ритуал инициации истинного «далекиста».]

На первый взгляд, перед нами типичная советская детская повесть «для старшего дошкольного и младшего школьного» возраста. Но в какой-то момент возникает ощущение, что все эти типичные советские элементы были добавлены в текст задним числом, чтобы избежать внимания цензуры. Например, Константин Крылов обязательно обратил бы внимание на навязчивый советский феминизм. Шестилетняя сопля Наташа твёрдо знает, что, как и все мужики, её папа (бывший моряк дальнего плавания) — это беспомощный и бесполезный ребёнок, которому необходимо читать постоянные нотации, иначе он пропадёт. Типа, если у нас нет мамы, я должна заменить для папы маму, его маму.

» — Тебе неоднократно указывалось, — сказала Наташа, — что рюкзак находится в стенном шкафу на нижней полке. И как ты будешь жить, когда я пойду в школу?
Папа припомнил, что ему в самом деле «неоднократно указывалось», где место рюкзака, и виновато потёр шею:
— Пропаду, малыш. Обрасту мусором и зачахну.

Наташа достала простыни, подушки и одеяла.
Она аккуратно постелила постели и сказала:
— Папа будет спать здесь, а я здесь… Пап, ты у меня самый хороший на свете, только часто нарушаешь порядок и не слушаешься, вроде Мартына…»

Но это всего-навсего необходимая идеологическая нагрузка. Под этой оболочкой скрывается нечто совсем другое, хотя мне сложно сказать, что именно. Сам текст — это какой-то шифр, к которому у меня нет ключа. [Тут нужна эрудиция moskovitza или свободный поток ассоциаций keburga.]

Во-первых, путь из Ленинграда в Ленинград, туда и обратно — это классическое путешествие героя (Hero’s journey, мономиф).

Во-вторых, путешествие на лодке по воде в сочетании с катастрофическими событиями и странными встречами — это распространённая метафора пребывания души в «астрале», после смерти и между воплощениями, достаточно вспомнить любую из эзотерических трактовок «Одиссеи».

В-третьих, река, как таковая — это символ человеческой жизни, движущейся от истока к слиянию и растворению в чём-то большем. Я хотел бы сослаться на цикл картин Voyage of Life американского художника 19 века Томаса Коула, где человеческая жизнь изображена в виде путешествия по загадочной реке. (Я писал о том, что Томас Коул крутой? Да, писал.) Повесть «Далеко и обратно» странным образом синхронизирована с этим циклом. Картины-аллегории четырёх периодов человеческой жизни можно было бы использовать в качестве иллюстраций к приключениям Наташи, папы и Мартына, подписав их «Покидая Ленинград», «Старая Ладога», «Шторм на Ладожском озере» и «Возвращение в Ленинград на разбитом катере».

Все три варианта могут накладываться друг на друга — эта история кончается и смертью, и новым рождением, и возвращением домой.

По ходу пути несколько раз повторяется одна и та же ситуация — Наташа задаёт вопрос, папа отвечает на него простой репликой, которая оборачивается головоломным коаном. За каждым словом начинает чудиться двойное дно.

» — Пап, а куда мы поедем?
— Далеко и обратно, — ответил папа.

— Пап, какие теперь обязанности у юнги? — спросила Наташа.
— Две, — сказал папа и обнял её свободной рукой. — Смотреть вокруг широко раскрытыми глазами и задумываться.

— С берега много чего не увидишь… — задумался папа. — Когда-то, дочка, я семь лет смотрел на звёзды каждую ночь. Исключая, конечно, ночи пасмурные, но это не делает большой разницы. Эх, да что там… — проговорил папа, махнул рукой и закурил сигарету.
— В самом деле, что там? — заинтересовалась Наташа. — Для какого важного дела ты смотрел на звёзды каждую ночь?
— В открытом море нет никаких указателей пути. А знать свой путь требуется постоянно, иначе приплывёшь не туда. Штурман смотрит на звёзды, каждая из которых занимает на небосводе определённое место. Вроде как светофор на перекрёстке или маяк на берегу. По этим маякам и определяет человек свой путь в море.
Наташа зажмурилась и представила себе огромное, совершенно пустынное море, укрытое чёрной бархатной ночью, и только звёздочки мерцали в дальней вышине.
— Пап, а трудно научиться определять свой путь? — спросила Наташа.
— Это даётся нелегко, — ответил папа.

— Пап, а лес и река любят меня так же, как я их люблю? — спросила Наташа.
— Наверное, они любят нас больше, чем мы их, — ответил папа.

Преимущества длинных дорог заключаются в том, что длинные дороги безопасны. А короткие дороги таят разные каверзы. Иначе зачем было бы людям проводить длинные дороги? Ходили бы и плавали себе по коротким.
Приблизительно так рассуждал папа, стоя за штурвалом. Наташа слушала его и кое-что понимала. А чего не понимала — выпускала за ненадобностью из правого ушка, потому что папу она слушала левым.

— А как появились шлюз и электростанция?
Папа улыбнулся:
— В результате большой работы и высоких мыслей.
Солнце совсем скрылось в облако. Прохладный ветерок, почуяв своё время, полетел над рекой, оставляя за собой на воде лёгкую рябь.
— Пап, я хочу, чтобы у меня тоже были высокие мысли, — сказала Наташа.
— Если очень хочешь, так и будет, — отозвался папа..

— Пап, наверное, высокие мысли приходят в голову, когда смотришь на звёзды? — спросила Наташа.
— Хорошему человеку всегда приходят в голову высокие мысли, — ответил папа. — Даже когда он смотрит на грязь под ногами.

— А без искры нельзя? — растерянно спросила Наташа.
— Без искры ни в каком деле нельзя.

— Что делать? — сказала она, глядя на густой, непролазный лес.
— То, что мы делаем в большинстве случаев жизни, — ответил папа. — Искать человека!

— Пап, а куда я денусь, когда умру? — спросила Наташа.
— Всё равно, — ответил папа, — я там уже буду тебя ждать.

Высоко в небе мерцала, качалась и подмигивала маленькая звёздочка…
— А где звёздочки живут днём?
Папа ничего не ответил. Он спал мёртвым сном».

Вот мой любимый эпизод, когда Наташа, впервые увидев Старую Ладогу, прозревает какие-то высшие слои реальности (или вспоминает свою прошлую жизнь):

«Папа молчал и зачарованно глядел на берег, а Наташе казалось, что вот распахнутся ворота кремля — и выедут оттуда тридцать витязей на огнедышащих сивках-бурках, и помчатся они вызволять Марью-царевну из колдовского Кощеева подземелья.
И ещё неясная любовь к этой никогда не виданной, но такой знакомой, родной и чудесной земле рождалась в её маленьком, а может, не таком уж маленьком сердце.
И ей показалось, что давным-давно она сама жила в этом городе, и спускалась к реке по воду, и видела этого чёрного ворона, насторожённо сидящего на шпиле башни…»

А дальше включается советская мимикрия:

«Впереди за лесом дымили трубы новых городов, новых заводов.
— Что это такое чудесное? — шёпотом спросила Наташа.
— Это наша родина, малыш, — ответил папа».

При этом, на иллюстрациях мы видим только старые церкви, никаких «новых городов и новых заводов» с дымящимися трубами художник не изобразил.

Или вот. «Бег» встречает на своём пути таинственного старика.

«Подошёл высокий старик с корявой палкой и потрёпанной сумкой.
— Наверх идёшь, капитан?
— Туда, — кивнул папа».

По описанию и иллюстрациям, это типичный калика перехожий, паломник по святым местам. Но это было бы идеологической диверсией, поэтому в ход опять идёт мимикрия — старик якобы идёт поклониться святыне советского государственного культа, братской могиле солдат Великой отечественной, где был похоронен его сын.

Именно с этого эпизода начинается заочное, а потом и очное сравнение «Бега» с «Астрой». Старик сначала просил помощи у катера «Астра», но «Астра» проплыла мимо, а «Бег» взял дедушку на борт и подвёз до нужного места. На берегах Пчёвжи «Бег» наконец-то встречается с «Астрой» лицом к лицу. Экипаж «Астры» — папа, мама и Вася; все они, очевидным образом, заражены вещизмом и потребительским отношением к жизни. Характерны их описания: глава семьи «важный», его жена «гордая», десятилетний сын «хмурый». Так как автор иронично называет семью с «Астры» «астронавтами», возникает соблазн связать это с противостоянием СССР и США. «Астра» вышла первой и опережает «Бег» во время пути («А» — первая буква, «Б» — вторая, как первый и второй мир), но «Бег» первым возвращается домой, а «Астра» так и остаётся в дебрях «далеко», на Пчёвже. «Астра» не стала помогать старику, потенциальному волшебному помощнику, а значит, завалила, «профейлила» свой героический квест.

«Далеко» (папу колбасит, у него ломка, ему нужны грибы):

» — Эк-кое бесплодное место… — жаловался папа.
— Разве в грибах дело? — говорила Наташа. — Посмотри, как здесь хорошо, и лес дремучий-дремучий, мы в жизни в таком не бывали, и дубы старые, большие и узловатые, как в волшебной сказке; вот берёзовая роща, весёлая и солнечная, мне такая снилась; ты подними глаза, посмотри на птичек!
— Я должен найти гриб! — упрямился папа.
— Ох, и трудно тебя воспитывать, — вздохнула Наташа.
Они вышли к затенённому высокими деревьями озеру, и Наташе стало так мирно и ласково на душе, что она захотела остаться здесь на берегу с Мартыном и с папой на всю жизнь. Папа остановился, забыл про свои противные грибы и загляделся на тёмную воду, в которой приглушёнными красками отразились дубы, и небо, и облака.
— Пап, это и есть наше «далеко»? — спросила Наташа.
— Я согласен, — ответил папа».

Плохое «далеко»:

«Утром она сказала папе:
— Я думала, это хорошее «Далеко», а это плохое «Далеко». Я не могу здесь жить и радоваться.
— Понятно, — сказал папа.
Он притащил Мартына и завёл мотор».

«Астра» теряет веру и остаётся в плохом «далеко»:

» — Нет, — раздалось из-под платка. — Мы слушали сводку погоды. Везде дождь, везде холод и везде комары. Уж мы здесь переждём.
— Тогда прощайте, — сказал папа и повернул штурвал.

Но ещё до этого между Наташей и Васей состоялся необыкновенно ёмкий разговор о природе двух систем:

» — Меня зовут Вася. Знаешь, это редко, у кого катер есть. Или машина. А в Америке бывают даже личные самолёты. Вот бы мне!
— Далеко бы ты полетел? — поинтересовалась Наташа.
— Я бы? Да куда захотел! — воскликнул Вася.
— А куда бы ты захотел?
— М-м-м… — Вася замялся. — Не знаю.
— Туда и пешком дойдёшь, — махнула рукой Наташа, принесла спички и стала разжигать костёр».

Поднимается вопрос личной собственности. Действительно, у некоторых людей в СССР есть машины (см. фильм «Берегись автомобиля»). А у некоторых даже есть катера, например, у отца Наташи и отца Васи. Это их собственность, она стоит денег. Хотя поездка на катере маскируется под службу обществу («Бег» подвёз старика и выручил рыбаков на Ладожском озере), всё равно очевидно, что папа Наташи при помощи катера удовлетворяет свои эгоистичные потребности. Зачем человек самолёт? А зачем человеку корабль?

Но столь же очевидно, что своего самолёта у советского человека быть не может. Мне сразу же захотелось вставить ссылку по теме:

«На днях в очередной раз с удовольствием посмотрел фильм «Последний дюйм». Наверняка многие люди моего возраста помнят эту картину, снятую на «Ленфильме» в 1958 году по одноименному рассказу Джеймса Олдриджа.

Фильм по тем временам был замечательный, да и сейчас он, на мой взгляд, смотрится ничуть не хуже. Одна только песня Бена «Тяжелым басом гремит фугас…» чего стоит. Но основная привлекательность сюжета для таких, как я, авиационных «уклонистов», всегда состояла в действиях главного героя.

Двенадцатилетний мальчик самостоятельно, следуя только отдельным указаниям тяжелораненого отца (пока тот не потерял сознание), с берега моря поднимает в воздух самолет, приводит его на аэродром и там достаточно благополучно сажает его. Самолет не очень-то большой, однако достаточно серьезный. По рассказу это американский легкий транспортный (пассажирский, 4-хместный) самолет Fairchild 24. В фильме его изображает наш Як-12, достаточно похожий на него по силуэту.

Однако, главная причина, почему я здесь вспомнил об этом фильме, не в его захватывающем сюжете, отличной игре актеров и даже не в самолете, который использовался для съемок. Главное в присутствии определенной экзотики. Сейчас она многим (особенно молодым людям) может показаться совсем незаметной, но в советское время все было иначе.

Самолет частный, летит туда и тогда, куда и когда захочет пилот, его собственник, и садится там, где ему нужно, хотя бы на том же берегу моря. Что тут скажешь… Америка.

Раньше в Советском Союзе об этом можно было только мечтать. Для многих простой автомобиль был объектом из области сладких грез, что уж тут говорить о собственном самолете и о полетах по принципу «куда и когда хочется».

Сама государственная система и идеология делали невозможным превращение самолета в СССР в объект индивидуального и массового пользования».

Крепостным самолёты не положены. Если при коммунизме у всех будут личные вертолёты, то люди на этих вертолётах будут сматываться из коммунизма.

Таким образом, на вопрос Наташи («куда бы ты полетел?») существует однозначный ответ — в Америку, за железный занавес. Вася не решается озвучить подобное, но от своих меркантильных родителей он наверняка нахватался идей в духе поросёнка Петра. Встречная реплика Наташи, в свою очередь, может быть намёком на то, что советскую границу проще перейти, чем перелететь. Медленный путь надёжнее быстрого. Освобождение — это, в первую очередь, внутренний процесс. Освободивший свой дух человек сможет просочиться и сквозь колючую проволоку.

Теперь концовка.

С бытовой точки зрения, текст кончается следующим. На обратном пути, вниз по течению Волхова, папа, повинуясь минутному импульсу, заходит на местный почтамт и звонит по междугороднему телефону любовнице. Отношения у них явно непростые, но она очень рада его слышать, более того, судя по всему, она наконец-то согласилась выйти за него замуж и жить с ним и Наташей. (Так как мы эту сцену наблюдаем с точки зрения Наташи, мы не знаем, что женщина сказала папе, мы видим только его реакцию.) Окрылённый этой новостью, папа пытается поскорее вернуться в Ленинград. Наплевав на осторожность, он решает гнать на катере напрямик, через Ладожское озеро, несмотря на плохую погоду и очевидные признаки надвигающегося шторма. Всё могло бы закончиться очень плохо, и закончилось бы, будь это учебный фильм про технику безопасности для малых судов. Но к счастью для всех участников, это детская повесть, поэтому не пострадал никто, кроме катера.

Возможно, один из смысловых слоёв повести действительно содержит скрытую отсылку к культовому советскому фильму «Последний дюйм», и в предыдущем посте он был упомянут не случайно. В «Последнем дюйме» сын должен самостоятельно управлять самолётом, чтобы дотянуть до аэродрома и спасти потерявшего сознание отца. В «Далеко и обратно» Наташа должна самостоятельно вести по Неве помятый «Бег», чтобы дотянуть до Гребного канала, потому что папа в это время откачивает и вычерпывает воду из прохудившегося судёнышка.

С мистической точки зрения речь может идти, например, о том, что «папа» по ту сторону реальности готовит «Наташу» к новому рождению и потому подыскивает ей на земле подходящую маму.

«И вдруг он улыбнулся и пошёл медленнее.
— Послушай, большой малыш… — начал папа. — Ты знаешь, что у всех малышей должны быть мамы. Хочешь, и у тебя будет мама?
Наташа ткнулась носом в папин плащ и зарыдала.
— Что такое? — растерялся папа. — Откуда эти слёзы, зачем они?
Мартын сидел рядом и скулил, задрав голову к чёрному небу».

«Бег(емот)» выбрасывается на берег Гребного канала и подыхает. Наташа покидает катер и начинает терять сознание от накатившей усталости. Она герой, который обрёл себя через возвращение на новом уровне к началу своего путешествия; человек, завершивший земной путь и прощающийся с телом, которое так долго ему служило; душа, спускающаяся в дольний мир для нового воплощения.

««Бегемот» въехал носом в песок и замер. Папа поставил сходню. Наташа сошла по ней и присела на травку. Закрыла глаза и стала слушать, как гудят уставшие ноги. Бежали волны, переплетались ветви деревьев, прыгали лохматые псы, мерцали звёздочки и проплывали белые пароходы. Вздымала грудь бескрайняя Ладога, нёс караваны рабочих барж широкий Волхов, и на берегу вставали неразрушимые, как скалы, древние башни и крепостные стены, столько раз оборонявшие от врага родную землю. Всё это виделось ей сейчас, и новые города, и мосты, новые заводы, которые не старше её возрастом, тоже виделись ей, и она разглядывала их от каменных набережных до кончиков высоких труб…
«Я была далеко и вернулась обратно, — думала Наташа, — и теперь я знаю, что это такое чудесное, где я родилась и живу. Я увидела, какие хорошие люди живут на земле вместе со мной. И всё хорошо, только я очень устала, но и это хорошо. А о моём папе будет теперь заботиться мама, но и это, наверное, ему будет хорошо, а я что — я пойду в школу, и это будет хорошо…»
Кто-то поднял её на руки. Наташа хотела раскрыть глаза, но они не раскрывались, а издалека слышался папин голос:
— Рейс… Капитан базы… Пробоина… Скоро… Море…»

Эти последние слова папы, последние слова повести — и это чёртов ребус. Я не могу их убедительно истолковать даже с точки зрения обыденной жизни, не говоря уже об эзотерическом подтексте. Капитан базы должен узнать, что в катере была пробоина? У меня рейс, мне скоро уходить в море? Может быть, папа — это капитан плавучей рыболовецкой базы, он скоро снова уходит в море, и потому ему так важно было обустроить свою личную жизнь, чтобы было на кого оставить Наташу?

«Мне нравится, что цикл картин завершается морем.
Т.е., естественно, чем ему ещё завершаться, если реки впадают в море. Но море — универсальный символ смерти, так что это со всех сторон хорошо
» arishai (с).