Улучшаем советскую НФ…

(автор: gest)
(2020 год)

История про то, как я улучшал плохие советские фантастические рассказы.

Улучшаем советскую НФ, или порка комсомолки

Всё началось с того, что arishai привлекла эта обложка:

(Перед нами привет из 1960 года, сборник фантастических рассказов советской писательницы-фантаста Валентины Журавлёвой, она же жена и соратница ТРИЗотворца Альтшуллера, он же Альтов.)

arishai предположила, что это дешёвый закос под «Дверь в лето» Хайнлайна, и да, книга Хайнлайна вышла раньше. Вдобавок, её привлекла эта иллюстрация:

«Такое чувство, что этот мужик её заставляет играть под угрозой порки».

Потому что да, перед нами вальяжный статусный немолодой мужчина и молодая девушка, их явно что-то связывает, какое-то напряжение, и во всём этом чувствуются нотки невысказанной порочности.

А мы с arishai любим фантастику и любим обсуждать всякий трэш (и придумывать, как его можно улучшить), поэтому она пошла смотреть заглавный рассказ «Сквозь время», а я, естественно, полез изучать «Звёздную сонату». Советский фантастический рассказ про power exchange, D/s-отношения и M/f spanking! Я решил, что если там не будет порки, я придумаю, где она там могла бы быть. Потому что, ну, это же я, это практически моя профессия — придумывать, как сделать вещи лучше.

Итак, «Звёздная соната».

Рассказ разочаровывает во всех смыслах, не только в вышеупомянутом. Он сразу взлетел в мой топ худших советских фантастических рассказов. (Если кому-то интересно, эталоном советского НФ-шлака я считаю рассказ «Троя» Г. Гуревича. Вообще, в принципе, в СССР с фантастическими рассказами было как-то не очень, по-крайней мере, по меркам американской НФ. Если верить моим субъективным ощущениям, американских третьеразрядных фантастов можно сравнивать с лучшими советскими, и американцы всё равно будут выигрывать с разгромным счётом. Понятно, что дух бродит, где хочет, и у в СССР были те же Стругацкие и Кир Булычёв, которые представляли собой крепкий мировой уровень… но я отвлёкся.) Я понимаю, что у Журавлёвой это был первый сборник, но ведь это кто-то утвердил, сдал в печать, это вышло на бумаге! И даже частично переводилось на языки советских республик и стран-вассалов.

Действие рассказа происходит в Москве, поздним вечером 31 декабря. Известный советский поэт случайно встречает на улице молодую девушку-астронома, для которой астрономия разом и профессия, и хобби. Девушка ведёт поэта к себе домой, рассказывая ему о сделанном ей открытии — из системы Проциона разумная раса посылает нам сигналы. Девушка установила это методом сличения спектрограмм, и поэт — первый, с кем она делится этой потрясающей новостью. А ещё она дешифровала сигнал, представляющий собой понятную нам нотную запись. Она играет на пианино мелодию из космоса, поэт поражён, они цитируют друг другу актуальное стихотворение Владимира Луговского «Звезда». Конец рассказа. С Новым Годом!

Таким образом, в тексте всего два персонажа, Он и Она. (Не считая Луговского.)

Он — известный советский поэт Константин Алексеевич Русанов, образ, одновременно невозможный и до боли банальный.

В отличие от неудачника Луговского, он мэтр и звезда всесоюзной величины, живой классик. О нём упоминают в школьных учебниках: «В учебниках о Русанове писали больше. Отмечали мастерство, тонкое понимание природы, редкую красоту его лирических стихов«.

Его узнают люди на улицах: «Руки его были глубоко засунуты в карманы пальто, из-под опущенных полей мягкой шляпы поблескивали внимательные глаза, освещая худощавое гладко выбритое лицо. В толпе его многие узнавали. Он свернул в переулок. Здесь не нужно было отвечать на бесчисленные приветствия…»

И так как на тот момент телевидение в СССР было всё ещё не очень распространено, это значит, что портрет Русанова публиковали на обложках журналов и на страницах центральных газет. Он настолько известен и популярен. (Это важная деталь, его потом и героиня узнает с первого взгляда, как «товарища Русанова».)

Если сравнивать его с кем-то из реальных фигур того времени, то ближайшим аналогом будет, не знаю, Константин Симонов?

Да, биография героя: «…литературную деятельность начал корреспондентом “Огонька” в Испании… В годы Великой Отечественной войны был в ополчении, потом участвовал в боях на Первом Украинском фронте… Ранен, награждён…«. «Жизнь научила Русанова разбираться в людях. Еще в Испании запомнились ему слова комиссара одной из интернациональных бригад, бывшего учителя математики…»

Это значит, что во время гражданской войны в Испании Русанов был хоть и начинающим литератором, но уже числился надёжным и проверенным кадром, кого попало туда не посылали. Сравните с биографиями Эренбурга и Кольцова.

После Испании наш Русанов возвращается в СССР и спокойно переживает 37 и 38 год. Его непосредственного начальника Кольцова, главреда «Огонька», в 1938 году арестовывают, как фашиста-троцкиста, заставляют под пытками дать показания на всех знакомых и расстреливают. А Русанов, корреспондент «Огонька», работавший в Испании вместе с Кольцовым, избегает каких-либо серьёзных неприятностей. Конечно, упоминание последующих военных эпизодов можно понять так, что за Испанию с Русанова сняли погоны (в прямом и переносном смысле), и войну он прошёл рядовым солдатом. Но нет, скорее всего, он и в войну остался непростым товарищем, раз потом сразу взлетел на вершину советского литературного Олимпа. А он туда именно взлетает, иначе бы просто не успел попасть в советские школьные учебники пятидесятых. Скорее всего, получил Сталинскую премию, и не одну. Смерть Сталина и начало «оттепели» ему тоже никак не вредят, это не застрелившийся Фадеев; товарищ Русанов по-прежнему в газетах, на радио, его проходят в школе, узнают на улицах и так далее.

В иерархическом советском обществе обласканный, награждённый, увенчанный лаврами живой классик Русанов, признанный мастер советской поэзии, — это генерал от литературы. Который не мог не играть заметной роли в тогдашнем советском литературном процессе, журнальной жизни, деятельности Союза писателей. Ему машина с шофёром полагается, как минимум. И жена, потому что неженатые люди подозрительны. Но вместо этого Русанов один, совсем один, у него много знакомых, но очень мало близких друзей, и никто не ждёт его в тёмной холостяцкой квартире. Иначе бы он не гулял в новогоднюю ночь по Москве, любуясь спешащими домой москвичами, и уж точно не потащился бы в гости к юной астрономке, слушать её рассказы об инопланетных цивилизациях.

Самое весёлое и грустное — это то, как наша авторесса описывает творчество своего героя, «мастерство, тонкое понимание природы, редкую красоту его лирических стихов«.

«После войны опубликовал сборники стихов “Мечта”, “Осень”, “Горные реки”…»

«Но никто не знал, как работает Русанов. Близкие друзья — их было совсем немного — поражались тому, что Русанов не признает черновиков. Казалось, стихи свободно ложатся на бумагу… Но это только казалось. За кованный металл своих стихов он расплачивался огромным трудом, лихорадочным напряжением ума и сердца. Черновиков Русанов действительно не признавал. Их заменяла память, способная хранить множество черновых вариантов».

«Русанов был лирическим поэтом. Он умел подмечать тихую прелесть среднерусской природы, умел стихами передать то, что кистью передавал Левитан. Русанов много писал о любви, и в стихах его, очень душевных и чуть-чуть грустных, изредка, как солнечный луч сквозь дымку облаков, пробивалась улыбка. Звезды же всегда оставались для Русанова символом чего-то отдаленного и недосягаемого».

Это невероятная пошлятина. Просто немыслимо, что Журавлёва писала подобное, не понимая, насколько это плохо, бездарно и шаблонно. Тихая прелесть среднерусской природы! Кисть Левитана! Стихи душевные и чуть-чуть грустные! Поэтический сборник «Осень»! (Настоящий поэт предпочёл бы удавиться, но не публиковать книгу стихов с названием «Осень».) Каким образом это может сочетаться с изложенными фактами биографии Русанова? Каким образом человек, побывавший на испанской гражданской войне и прошедший всю Великую Отечественную, мог прославиться сборником «Горные реки» о среднерусском пейзаже? Каким образом в сороковые годы поэту-фронтовику удавалось избегать военной темы? Как можно было с этим набором заштампованной «лирики» достичь таких высот и попасть в учебники, если по описанию подобную муть в газеты слал каждый второй советский графоман?

Вышеупомянутый Константин Симонов, безусловно, сверхпопулярный в СССР, был не просто поэтом, но и (процитирую Википедию) драматургом, прозаиком, сценаристом, журналистом, военным корреспондентом. Русанов, видимо, достиг сравнимого положения за счёт одних лишь описаний природы и стихов о любви, не проявляя, судя по названиям сборников, особого таланта в подборе слов и «не признавая черновиков». Невозможно.

Теперь о ней. Она — Алла Владимировна Джунковская, астроном, «звездочёт», как называет её Русанов — по-своему, такой же невозможный персонаж. Выглядит, как старшеклассница («Нет, неужели ей больше шестнадцати?!»), закончила физфак МГУ, работает в Алтайской горной обсерватории. «В его новой знакомой удивительно сочетались черты взрослого и ребёнка… Джунковская казалась избалованным, капризным ребенком. Только очки придавали ее красивому лицу взрослый вид. И большие темные глаза смотрели серьезно». Живёт в Москве, в собственной квартире, одна — её в новогоднюю ночь тоже никто не ждёт. «Ещё в школе увлекалась астрономией«, поэтому у неё дома, над квартирой, собственная небольшая обсерватория с фотолабораторией. На чердаке.

«— Когда-то это был самый большой в Союзе любительский телескоп, — сказала Джунковская. — Зеркало диаметром в двадцать восемь сантиметров. Полгода шлифовала…» — интересно, кто её в итоге переплюнул? Кстати, «когда-то» в этом контексте — это пару лет назад, когда она ещё был студенткой. Я в этом не разбираюсь, но 11-дюймовый телескоп (+ исторический экспонат) — это звучит круто. А если верить этой заметке, то переплюнул нашу героиню ленинградец А. С. Фомин, изготовивший в те годы любительский телескоп с диаметром зеркала 32 или 34 см (короче, 13-дюймовый). Джунковская к тому моменту как раз перешла в профессиональную лигу, поэтому соревноваться с любителями ей было больше не с руки.

Ей-богу, Алле стоило бы быть персонажем аниме про послевоенную советскую жизнь. Школьный кружок астрономов, все дела, старый дворянский род, внучка московского губернатора, японцы такое любят.

Теперь о порке. Я читал, думая, куда там можно вставить эту тему (никуда).

Но если бы это был рассказ про порку, вся соль была бы в этой случайной встрече — наша героиня в новогоднюю ночь встречает на московской улице знаменитого советского поэта, её кумира.

«— Автограф просить будете?
— Не буду. Уже есть».

Но он, конечно же, её не вспомнит. Важно, что она сразу его узнаёт, и ещё, что у него никого нет, что вечером его никто не ждёт. Это же новогодняя ночь, время, когда исполняются мечты, и, в данном случае, это мечта девушки. О том, как она приводит любимого поэта домой и уговаривает его выпороть её до слёз, как вредную непослушную девчонку. Потому что она этого стопроцентно заслуживает, хоть и комсомолка. А поэт — единственный, кому она доверяет, кто сможет её понять. И вообще моральный авторитет, отцовская фигура и идеал мужчины разом. Он же ещё и фронтовик-ополченец, по сюжету.

[Там всё вообще прозрачно. Скорее всего, Алла росла без отца, и тут даже причину изобретать не надо — война.]

Ну и дальше он её выпорол и высек под бой курантов. А потом они страстно любили друг друга, грелись под пледом и пили шампанское. Потому что это новогодняя сказка!

Понятно, что здесь нет сюжета, но его и в оригинале не было.

А arishai на это сказала, что такой вариант стал гораздо более осмысленным, хотя бы и в качестве эротики. Потому что в рассказе что-то такое подразумевалось, пусть даже не именно такое, «иначе в этом нет никакого смысла в принципе». Это девичья фантазия по форме, из которой внутренняя и внешняя цензура вырезала всё содержание. Суть-то всё равно в том, что уникальная, талантливая и красивая девушка-звездочёт, которую очки совсем не портят — это Героиня, а очень взрослый и очень статусный, и при том совершенно ничейный мужчина, воин и поэт, сумевший увидеть в ней «избалованного и капризного ребёнка» — награда для Героини. И можно увести его домой, целовать его сильные мужские руки и смотреть на него снизу вверх.

Улучшаем советскую НФ, или повесть о настоящем рассказе

…а ещё в этом сборнике есть рассказ о человеке по фамилии Трах, Николай Андреевич Трах…

Но речь не о нём. Итак, arishai пошла читать рассказ «Сквозь время», чтобы сравнить его с «Дверью в лето» Хайнлайна (ха-ха-ха), а я потом к ней присоединился.

Суть.

Советский лепрозорий, смертельно больной учёный. Он всю жизнь боролся с проказой. изобрёл лекарство от проказы (препарат АД — отличное название!), но, в итоге, сам заразился и себя исцелить не сумел. Болезнь побеждает. По всем прогнозам, он не проживёт и года.

«Это была какая-то редчайшая разновидность лепроматозной проказы — злокачественная, скоротечная. Проказа словно мстила человеку, посягнувшему на ее тайны. Препарат АД не помогал. Каждый эксперимент — теперь Садовский экспериментировал на себе — приносил ухудшение. (…)

Новые опыты — новые неудачи. Они подгоняли болезнь. История болезни Александра Садовского быстро превратилась в пухлую папку. Садовский был и исследователем, и врачом, и больным. В историю болезни вписывались скупые, пожалуй, излишне скупые жалобы больного, латынь врача, химические формулы исследователя. Каждый опыт приближал победу исследователя. Каждый опыт приближал гибель больного. Врачу оставалось определить — что произойдет раньше.

В декабре Садовский-врач знал: больной погибнет прежде, чем исследователь найдет средство опасения. Исследователю нужно было три-четыре года; больному оставалось восемь, может быть, десять месяцев».

В лепрозорий приезжает специалист про крионике Зорин (с этого, собственно, начинается рассказ), который предлагает Садовскому стать подопытным кроликом в эксперименте по заморозке человека на произвольно долгий срок, с последующим оживлением. Если всё получится, то рано или поздно будет найдено лекарство, Садовского разморозят и исцелят. Если не получится, то Садовский просто уснёт навсегда, но это в любом случае не хуже, чем смерть от проказы.

Садовский понимает, что терять ему нечего и надо соглашаться, но до последнего колеблется и сомневается, потому что он человек и ему страшно. Потом, конечно, всё равно соглашается.

«— Прошло девятнадцать лет, — отчётливо, почти по слогам повторил Зорин. — Проказа излечена. Это было нелегко. Последняя стадия,. Девятнадцать лет…
— А вы? — прошептал Садовский. — Вы?
— Мы победили старость, — просто сказал Зорин. — Поэтому я… такой… Старость теперь наступает нескоро. (…)
— А… другое? — еле слышно спросил Садовский. — Девятнадцать лет… Люди…

Зорин понял.

— Да, коммунизм, — он улыбнулся. — Многое изменилось. Вы не узнаете».

— Да, коммунизм, — он улыбнулся и почти сказал, что с коммунизмом, слава богу, покончено, но решил пока пожалеть нервы пациента. — Многое изменилось.

И это, мать его, финал рассказа.

Причём, как сказала arishai, написан-то он даже неплохо. Страх Зорина перед невидимой заразой в лепрозории, сомнения Садовского и его иррациональное желание отказать Зорину изображены хорошо, достоверно. Но это не рассказ, не история. Абсолютно пустой текст, хоть шаром покати. Для чего нужно было бумагу переводить? Разве что ради этой фразы в конце: писательница демонстрирует лояльность идеологии и показную веру в то, что в пределах двадцати лет, плюс-минус, мы достигнем коммунизма и технологической сингулярности. Ведь Ильич обещал! Люди, заставшие его, узреют коммунизм! Это прям и смешно, и грустно.

«Фантдопущение» и новизна идеи — просто за пределами добра и зла. Истории про долгий сон и пробуждение в будущем не были новыми и тогда, когда Вашингтон Ирвинг писал про Рипа ван Винкля. Заморозка и коммунизм? Маяковский, «Клоп». Заморозка с медицинскими целями, чтобы в будущем исцелять болезни, неизлечимые в настоящем? Было и до Журавлёвой, и намного лучше. А главное, подобный сюжет в принципе не может быть вещью в себе, это всегда приём, нужный для чего-то ещё. Для чего-то, что Журавлёва забыла положить в свой рассказ.

«Писать фантастику [Журавлёва] начала ещё в институте, а первая публикация состоялась в 1958 году — рассказ «Сквозь время». Дебют писательницы оказался таким ярким и мощным, что сразу же вывел её на первые позиции в отечественной НФ».

Что я могу сказать? Ребят, у вас была охренительно низкая планка.

arishai: [Яркий и мощный?] Они будто первый оргазм описывают, я не знаю.
Я: Надеюсь, её первый оргазм был лучше её первого опубликованного рассказа. (Здесь должна была быть шутка про ТРИЗ.)

Но я придумал, как можно было бы сделать из этого недотекста образцовый и стопроцентно правильный советский рассказ!

Общая канва примерно такая же — врач, безнадёжная болезнь, он её всю жизнь изучал, заразился, проиграл бой, у него впереди мучительная и неизбежная смерть. Не хватает времени. Ему предлагают выход — заморозка и криосон. Он соглашается и просыпается в недалёком будущем. Там коммунизм, 21 век, все молодые, счастливые, старые проблемы человечества решены. Это надо дать самыми общими и лаконичными мазками, но дать.

Постепенно он узнаёт, что его старая и изученная болезнь на самом деле была новой, или новой версией старой, неважно, главное, что он — первый зафиксированный случай. Это была не случайная аномалия, не уникальное сочетание факторов, а что-то новое, то, с чем врачи раньше не сталкивались. И от этой заразы в дальнейшем ещё сколько-то людей померло, ибо на всех экспериментальных морозильников не хватило. Но потом решение всё-таки было найдено, потому что тогда, в прошлой жизни, он был уже близок к разгадке, и от него остались записи. И вот, наконец-то, его смогли разморозить и исцелить.

Затем он усилием воли возвращается в своё прошлое. «Последнее искушение Христа», советская версия. На самом деле, он всё это время был в клинике и просто размышлял над предложением доктора Зорина. И общался в бреду с собственным подсознанием, которое ему и предложило ответ — и указание на то, куда копать в плане исследования болезни, посредством реконструкции будущего, где исследования уже успешно завершились.

Потому что да, он умрёт, и плохо умрёт, сгниёт заживо. Но эти месяцы работы, которые он выиграет сейчас, перед смертью, сберегут годы исследований для других врачей — и это, в свою очередь, позволит спасти сотни жизней.

Это как выбор раненного офицера, который может обеспечить себе эвакуацию в тыл, где он спокойно доживёт до конца войны — или решит остаться со своими людьми на передовой, в пылу сражения, в безнадёжной ситуации, где он неизбежно погибнет, но, возможно, своими действиями приблизит прорыв и успех всей операции.

Вот она, советская мораль для такого рассказа — нельзя просто лечь, заснуть и проснуться в коммунизме, где все давно уже выиграли твой бой за тебя. Коммунизм слагается из тех жертв, которые мы готовы принести для будущего здесь и сейчас.