Летучие лисицы и сумчатые черепахи

(автор: gest)
(входит в космооперу Восьми Предтеч)

 

Всё началось с того, что я попытался вообразить стилизацию под самого себя в детстве. Именно так, как я в детстве придумывал иные планеты и населявших их инопланетян, ровно в таком стиле. И знаете, в детстве я старался придумывать места, куда хотелось бы попасть, куда было бы интересно съездить — представляя, что я уже там. Я имею в виду, сейчас я в основном придумываю миры, охваченные войной, а в войну только играть интересно. Туристом я бы туда не поехал.

В детстве я хватался за какие-то слова, может, случайно услышанные, комбинировал их в разных сочетаниях, и вот, готова планета.

И это будет мир… летучих лисиц и сумчатых… черепах! Вот просто слова — про летучих лисиц я могу услышать в телевизоре или прочесть в книге, и я точно знал, что это такие большие-большие летучие мыши. Летучие мыши, которые, одновременно, лисы, разве это не потрясающе? И мне было известно, что бывают сумчатые животные, самые разные, так что вот — сумчатые черепахи.

В детстве это были бы общие штрихи, впечатления: есть планета летучих лисиц и сумчатых черепах, и они все разумные, и умеют говорить, и летучие лисицы таскают сумчатых черепах и возят их на себе (а у сумчатых черепах есть детёныши в сумках!). И планета, она красивая, там разная природа, и море, и их город, он тоже красивый, воздушный, с открытыми террасами, с устремлёнными вверх зданиями с посадочными площадками на крышах, и здания эти украшены крылатыми статуями, часть из которых вовсе не статуи. (Тут я задумался, знал ли я в детстве слово «горгульи», я в этом совсем не уверен.) Главное, что этот город был бы интересным местом.

Смешно, что это всё ещё мой почерк. Если я сейчас попробую нарисовать человечка по методике «ручки-ножки-огуречик», это всё равно будет мой человечек, как на тех рисунках про войну с фашистами, которые я рисовал в детском саду. Я до сих пор помню, как несколькими движениями фломастера превратить обычного человечка-огуречика в «пиратскую мышь»; как когда я, вдохновившись «Приключениями кота Леопольда», сочинял истории про «пиратских мышей», создавших цивилизацию на основе конструктора LEGO.

Но я с тех пор узнал много нового, поэтому решил применить свои нынешние методы работы к этому стилизованному под детство наброску.

Итак, у нас есть другая планета, с биосферой, очень похожей на земную. Советских фантастов же это не останавливало?

В качестве модели эволюции в этом конкретном случае я выберу следующее. Есть набор более-менее фиксированных форм и экологических ниш («пиков адаптивности в морфологическом пространстве возможного»), которые задаются объективными внешними условиями, законами физики, химии и биологии — принципы гидродинамики и аэродинамики везде одни и те же, и крот всегда будет похож на крота, на базе чего бы природа его не слепила. Планета похожа на Землю, поэтому и местная жизнь похожа на земную, и местным формам почти всегда можно будет подобрать земные аналоги. Вот конкретные отношения между этими формами, пути, выбранные местной эволюцией, они уже будут уникальны.

Своего рода мягкая форма ортогенеза, которая ближе к позиции Саймона Конвея Морриса (“The Crucible of Creation: The Burgess Shale and the Rise of Animals” и “Life’s Solution: Inevitable Humans in a Lonely Universe”), чем к позиции Стивена Гулда (“Wonderful Life: The Burgess Shale and the Nature of History”). Pluvimundus Sheather’a, а не Snaiad Memo Kosemen’а.

[Гулд считал, что если «отмотать плёнку» биологической жизни назад, к кембрию и докембрию, а затем запустить её заново, то сотни миллионов лет спустя гипотетический наблюдатель увидел бы совершенно иные, «инопланетные» формы; иной набор выживших предков породил был новых и странных потомков. Из этого очевидным образом следует, что сложная многоклеточная жизнь на другой планете, даже при полном совпадении биохимии, будет выглядеть для нас абсолютно чуждо. Моррис, соответственно, с ним спорил и писал, что те формы и структуры, которые мы видим на Земле, ­это и есть самые эффективные варианты из возможных, и они в значительной степени предопределены объективными законами природы.]

В остальном я заиграю часть других любимых мной концепций. Например, Институт теоретической ксенологии. Я писал: Есть прикладная ксенология, которая непосредственно занимается контактами с разумными инопланетянами, а есть теоретическая, которая разрабатывает ксенологические модели… очевидно, что помимо известных рас, теоретическая ксенология должна моделировать абстрактные, выдуманные разумные расы с произвольными значениями различных параметров. Задача состоит в том, чтобы вывести из этих моделей некие общие принципы. (…) Конечно же, мы ксенологи-любители, потому что настоящих инопланетян у нас нет и не предвидится. Но ксенологические принципы, классификации и модели никто нам формулировать не запретит.

Та же теоретическая физика может работать не только с параметрами известной вселенной, но и с умозрительными, «невозможными» вселенными. Уравнения-то всё равно работают, независимо от того, какие данные и с каким знаком мы подставим в переменные. (На этом построено творчество австралийского фантаста Грега Игана, который любит придумывать миры другой физики.)

В этом плане планета летучих лисиц и сумчатых черепах представляет очевидный вызов для ксенологов:

  • Две разумные расы, которые обрели разум практически одновременно.
  • Одна из этих рас является летающей, и произошла от летающего крылатого хищника.
  • Планетарная цивилизация является «моноурбанистической», в её рамках существует только один настоящий город.

Понятно, что самыми неожиданными тут будут первый и третий пункты.

Обычно считается, что возникновение двух разумных рас на одной планете в один исторический период крайне маловероятно (мягко говоря); как если бы разные члены одной семьи выиграли в лотерею независимо друг от друга. Если же подобное всё-таки произойдёт (допустим, у близкородственных видов), то одна из рас неизбежно опередит другую по уровню развития и отгеноцидит отстающую. Есть причины, по которым у людей не осталось разумных родственников. Несколько линий мелких динозавров, надо полагать, осваивали планирующий полёт и хотели бы подняться в воздух, но после успеха предков нынешних птиц, все остальные попытки потеряли смысл, место было уже занято.

Но здесь речь пойдёт о чём-то другом, я называю эту концепцию «разум, как вирус». [В основе лежит достаточно распространённая в фантастике идея компьютерного вируса, который заражает машины, делая их разумными, при всей абсурдности подобного сюжета.] В данном случае, имеется в виду, что разум становится свойством целого биологического сообщества (так или иначе), и прогресс одного из членов сообщества подталкивает всех остальных. Таковы, например, «многоразумные» миры Криса Уэйана (Planetcopia).

Мой любимый пример — это Dinotopia Джеймса Гарни. Есть остров, населённый реликтовыми динозаврами, которые разумны в целом, как сообщество, хотя представляют собой разные и биологически далёкие виды. Они все заражены «разумом», как вирусом. И у них за миллионы лет сложилась своя уникальная устная культура, при полном отсутствии каких-либо орудий и иных артефактов (рук-то у них нет). А потом на остров попали примитивные люди, и динозавры включили их в своё сообщество, поделившись с ними своей культурой. Это уже запустило процесс технологического развития, результатом которого стала полноценная цивилизация. Динозавры (как комплекс видов) умели думать и общаться, а люди умели думать, общаться и делать вещи руками; люди стали пристройкой к видовому комплексу динозавров, их «машинами», способными создавать другие машины и инструменты.

Понятно, что «Динотопия» — это невозможный, сказочный сеттинг. Но он существует, а это значит, что его можно анализировать и изучать с точки зрения теоретической ксенологии.

И ещё один взгляд на концепцию «разума, как вируса». Я представлял себе мир, в котором «котики приручили людей». Т.е. существовали некие очень умные, но неразумные существа-гуманоиды, и был мелкий хищник, так или иначе ставший их комменсалом. Котики заразили протолюдей своими паразитами, и паразиты каким-то образом повлияли на поведение гуманоидов (по аналогии с токсоплазмой). Понятно, что паразит был «заинтересован» только в более плотном общении между промежуточным и конечным хозяином, но так или иначе, котики помогли протолюдям обрести истинный разум, посредством мутации, вызванной их паразитом. В этой схеме по-настоящему разумным становится только один участник пары, зато второй получает все преимущества от сожительства с разумным существом. Таким образом, можно обыграть тему «разума, как вируса», в самом буквальном смысле слова — два вида, выбравших путь совместного проживания, в какой-то момент начнут обмениваться и своими паразитами с вирусами (не только ментальными), а это значит, что между видами возможен горизонтальный перенос генов. Всё это оказало влияние на генезис мира летучих лисиц и сумчатых черепах.

(Впрочем, зачем далеко ходить? Новая, текущая версия франшизы «Планета обезьян». Simian Flu, ALZ-113 — искусственно выведенный вирус, который должен был лечить болезнь Альцгеймера, активируя деятельность мозга. Людей он убивал — неприятный побочный эффект — но вот шимпанзе, горилл и орангутангов делал разумными, что позволило им образовать единое многовидовое сообщество.)

Теперь, что касается моноурбанизма. Генезис этой концепции довольно странен. Как-то я посмотрел начало мультсериала SWAT Kats (типичный американский воскресный мультик из «радикальных» девяностых). Это не мультфильм моего детства, но в какой-нибудь альтернативной реальности он мог бы им быть, чем-то он меня привлёк. Завязка там очень простая — существует гигантский город Мегакэтсити, где живут разумные антропоморфные кошки. Двух талантливых братьев, пилотов-механиков, увольняют из полиции, и они начинают работать на местной свалке. Под свалкой у них тайный ангар, где они собирают из металлолома истребитель вертикального взлёта и посадки вооружённый, в основном, нелетальным полицейским оружием. С его помощью братья становятся чем-то вроде частной полиции/группы быстрого реагирования. Я даже близко не являюсь специалистом по данном фэндому и соответствующему лору, но начало создало у меня впечатление, что у цивилизации кошколюдей всегда был один-единственный город, тот самый Мегакэтсити, существовавший на этом месте с «доисторических времён» и «тёмных веков». На городских границах мир не кончается, но других городов там, походу, нет. Это заставило меня задуматься о том, как бы это выглядело и как это вообще могло бы работать.

Возвращаемся к нашей землеподобной планете. Как и на Земле, там есть тектоника плит и происходит дрейф материков. Один миниконтинент (очень большой остров, бывший субконтинент) откололся от главного континентального массива и стал постепенно дрейфовать в противоположную от остальных континентов сторону. Мы, конечно, говорим о многих десятках миллионов лет, но в итоге наш миниконтинент оказался затерян посреди огромного океана, сравнимого с нашим Тихим. Климат тёплый и ровный, вот и всё о нём.

На миниконтиненте водились местные аналоги летучих мышей, летающие рукокрылые теплокровные существа, живородящие тетраподы, чьи самки обладали железами, выделяющими питательные вещества для детёнышей. Короче, почти всё, как у нас, но не совсем. Это и были предки летучих лисиц. Да, сразу скажу, я знаю, что наши, земные летучие лисицы питаются фруктами. Но в детстве у меня была однозначная ассоциация: лисы — хищники, неважно, летающие или нет. Так что крылатые предки летучих лисиц были скорее хищниками, пусть, поначалу, и небольшими.

Есть такое видео на Ютубе, When Bats Took Flight, про современные взгляды на эволюцию летучих мышей. И там есть анимация с силуэтом гипотетической протомыши. Анимация выглядит так, будто её делал человек, никогда в жизни не видевший летучих мышей, даже на картинках. У него получилось что-то вроде маленького млекопитающего дракона. И это тоже может быть частью нашей истории. Птерозавры были не очень похожи на летучих мышей; летучие мыши, возникшие в ходе иного эволюционного процесса, не обязаны быть точной копией земных.

Представьте себе такого вот шерстистого дракошу, сформировавшегося на основе хищного крылатого лемура. Заиграем ещё одну идею, Flying primate hypothesis, опровергнутую гипотезу, согласно которой летучие лисицы являлись ближайшими родственниками приматов («крылатыми приматами»), а не остальных летучих мышей. По крайней мере, наши протолисицы с самого начала были очень умными и сложными существами, вполне сравнимыми с земными обезьянами или новокаледонскими воронами. Дальше с ними случилось правило Фостера, обобщение «острового гигантизма» и «островной карликовости»; в условиях изоляции мелкие предковые формы могут породить особо крупных потомков, а крупные — наоборот; оказавшись на Мадагаскаре, мелкий родич мангуста вырос до фоссы. Летучие лисицы быстро (за пару десятков миллионов лет) достигли и переросли Смертоносов/Deathgleaner’ов из The Future is Wild Дугала Диксона, заняв вершину пищевой цепи в качестве очень крупного летающего хищника. (По аналогии с орлом Хааста.)

Ещё немного об их биологии. Инопланетный аналог млекопитающих, как я и сказал, шерсть, клыки, когти. Самцы крупнее самок, брачная система — умеренная полигиния. Написав это, я сам засомневался — я так вижу, но обоснованно ли это? У мелких земных летучих мышей самки крупнее самцов. Это потому, что им приходится таскать на себе детёнышей по воздуху, им необходимы мощные крылья. Но я посмотрел — у реальных летучих лисиц самцы как раз чуть больше, а проблема с детёнышами для них так остро не стоит: детёныши летучих мышей начинают летать самостоятельно, ещё будучи очень мелкими по сравнению с размерами мамы. Я сошлюсь на правило Ренча — если у предкового вида самки были больше самцов, то при увеличении средних размеров тела половой диморфизм уменьшается, а если изначально самки были меньше, то половой диморфизм, наоборот, увеличивается, самцы становятся ещё крупнее.

Плюс, посмотрите на картинку: инопланетные летучие мышки явно не висели вниз головой по принципу «мамка за ветку, детка за мамку», они скакали по веткам на задних лапах, и, очевидно, строили гнёзда и выводили детёнышей в гнёздах. Тем более, что мои лисицы жили семьями, и при необходимости эвакуации мелких нелетающих детёнышей крупные и сильные самцы безусловно помогали переносить их на новое, безопасное место. Да, каждая самка за раз рождает одного детёныша, реже двух, тут без неожиданностей. Ярко-выраженного брачного периода нет.

И вот, в какой-то момент, поведение этих существ перешло очередной порог сложности. Они ещё не были разумны, в полном смысле слова, но их поведение становилось всё более и более рассудочным. Они научились использовать различные пищевые ресурсы и разнообразили свой рацион: освоили ловлю рыбы с бреющего полёта, научились возмещать недостаток определённых питательных веществ за счёт растений. Развивались и усложнялись сигналы, которыми они обменивались между собой, семейные группы становились более крупными и многоуровневыми. Различные популяции летучих лисиц стали различаться по поведению, и между ними началась острая внутривидовая конкуренция.

Мы знаем, что происходит с лисами на острове. Больше зайцев, больше лисиц, больше лисиц, меньше зайцев, меньше зайцев, меньше лисиц, меньше лисиц, больше зайцев, и так до упора. Летучие лисицы прошли через множество таких циклов. В итоге, у них стали побеждать паттерны, нацеленные на сохранение собственной кормовой базы.

Ещё один пример из массовой культуры. Во франшизе «Юрский парк» и произведениях, которые вдохновлялись «Юрский парком» (типа серии игр Dino Crisis), существуют такие фэнтезийные существа, как рэпторы, мало похожие на реальных велоцирапторов или дейнонихов. Это очень умные стайные хищники, и главная их особенность, если судить по играм, комиксам и прочему сопутствующему творчеству, состоит в том, что их очень много, неожиданно много. Из этого можно сделать следующий вывод. Очень умный стайный хищник заинтересован в повышении продуктивности окружающего ландшафта. Проще говоря, ему нужно, чтобы там водилось много травоядных, которыми он питается. Очень умные хищники могут стать заботливыми скотоводами, которые защищают свою кормовую базу от конкурентов и прочих угроз, обеспечивая рост поголовья травоядных. Чтобы рэпторы могли так расплодиться, они должны быть не охотниками-оппортунистами, а существами с зачатками производящей экономики, перестраивающими экосистему под себя.

Именно к этому пришли летучие лисицы. Они почти с самого начала истребили на острове крупных хищных птиц (допустим, в биосфере этой планеты были и аналоги птиц), целенаправленно разоряя их гнёзда и уничтожая яйца. Они заботились о полезном для себя и боролись с вредным. За миллионы лет эволюции, летучие лисицы стали богами острова, возделывая его, как собственный сад. Они приспособились к жизни на острове, и остров приспособился жить с ними.

Что я хочу сказать? Поведение высокоорганизованных живых существ пластично. Существуют различные вариации в поведении. Детёныши могут перенять часть поведенческих стратегий у родителей. Эффективные стратегии распространяются в популяции, потому что их носители оставляют больше потомков, и потом уже естественный отбор начинает закреплять гены, обеспечивающие адаптацию к данной стратегии. Те группы летучих лисиц, которые берегли и приумножали доступные ресурсы, на длинной дистанции обладали конкурентным преимуществом по отношению к лисицам с более простым поведением, и, в конечном счёте, вытеснили их. (Может, даже избавились от них, как от чего-то вредного.)

Лисицы замерли на самой грани полноценного разума. Представьте себе сравнительного крупного, любопытного, игривого хищника, своего рода летающего дельфина, уже с «языком» и с индивидуальными сигналами-именами для каждой особи. С мозгами, чья производительность превзошла таковую у земных шимпанзе, и с намного более сложным поведением — потому что окружающая среда, с которой они взаимодействуют, более сложная.

Теперь пришла пора поговорить про вторую часть нашего уникального дуэта, про сумчатых черепах.

Насмешка слепого случая, космическая ирония: на одной случайной планете, на одном случайном миниконтиненте-острове оказались заперты посреди океана сразу два вида очень умных существ, предковые формы которых по своим интеллектуальным способностям был сравнимы с самыми умными земными приматами. В отличии от летающих лисиц, черепахи, как и следует из названия, происходили от местных аналогов яйцекладущих рептилий.

Другое дело, что речь всё равно об инопланетных существах, которым не всегда можно подобрать земные аналоги. Черепахи были представителями успешной и разнообразной ветви тетраподов, которые очень далеко ушли от примитивного рептилоподобного предка. Земные птицы ведь тоже рептилии, и сумчатые черепахи в ходе своей эволюции прошли не меньший путь.

Как и у земных черепах, базовой адаптацией их предка был наружный панцирь, образованный разросшимися внутренним скелетом. Мощные костяные пластины прикрывали их туловище с обеих сторон, со стороны спины и со стороны живота. Вторая инновация была связана с тем, что самки начали использовать свой панцирь (там, где он неплотно прилегал к телу, и где образовывались кожаные складки) для хранения яиц. Изначально это был способ транспортировки предварительно отложенных яиц к месту основной кладки (как и черепахи, они зарывали яйца в песок, и на этом роль матери заканчивалась), но потом, постепенно, яйца стали оставаться внутри панциря до вылупления, созревая там, как в инкубаторе.

В ходе дальнейшей эволюции сумка-инкубатор развивалась и совершенствовалась. Черепахи обзавелись более активным метаболизмом (для создания в сумке подходящего микроклимата и температурного режима). Их лапы удлинились, перестали втягиваться в панцирь и стали более цепкими, потому что по мере усложнения сумки усложнились и необходимые операции с яйцами. Походка «выпрямилась», туловище поднялось над землей, чтобы, опять же, упростить доступ к сумке; отдельные разновидности черепах даже перешли к ситуативному или постоянному хождению на задних лапах. Раньше всё то, что происходило с самкой после кладки никак не влияло на судьбу потомства, значение имело только количество отложенных яиц. Теперь упор делался на качество, а не на количество отпрысков. Яиц стало меньше, и они все хранились «в одной корзине», пусть это и была защищённая бронесумка. Самка носила гнездо с кладкой на себе, внутри панциря, что было, безусловно, очень удобно, но если она гибла, потомство погибало вместе с ней. Переход к вынашиванию яиц означал увеличение инвестиций в потомство — и в жизнь самой самки.

Опять же, усилились социальные связи. Самцу стало выгодно держаться рядом с самкой, если он знал, что она вынашивает оплодотворённые им яйца. Теперь он был кровно заинтересован в её благополучии. Самец даже мог начать помогать самке перекладывать яйца в сумку. Переход к заботе о потомстве и после вылупления детёнышей в этих условиях был совершенно естественным, как и складывание более постоянных семейных групп.

Теперь посмотрим на современное состояние одной из самых успешных групп сумчатых черепах — тех, которые живут на нашем острове. Это древолазы — сравнительно небольшие двуногие прямоходящие существа. (Иными словами, когда древесные сумчатые черепахи не карабкаются по деревьям, они ходят по земле или по веткам выпрямившись, подобно людям; в духе гипотез об прямохождении предков человекообразных обезьян.) Их туловище по-прежнему защищено прочными костяными доспехами, хотя в районе плеч и бёдер панцирь оставляет достаточно свободного места для движений рук и ног, что необходимо при их образе жизни. У них активный метаболизм, они теплокровные.

Во многих отношениях они схожи с приматами, но, в отличие от последних, черепахи не такие хорошие прыгуны, и они так и не развили брахиацию. Бегают они тоже намного хуже, чем люди.  Скорее, они лазают по деревьям, подобно коалам (если бы у коал был клюв и панцирь). Или представьте себе больших нелетающих попугаев, научившихся жить на деревьях, но с голой кожей и с руками. И с панцирем.

Руки у них тоже, скорее всего, устроены, как у коал — с двумя противостоящими большими пальцами. Хотя количество пальцев не обязательно должно быть идентично земной модели.

 

Кожа, как я уже сказал, голая, грубая и толстая. На голове торчит пара хохолков, над ушными отверстиями. Хохолки состоят из аналогов перьев, «накожных роговых образований». Хохолки яркие и разноцветные — в детстве я точно добавил бы такую деталь! Во время жизни на деревьях, черепахи по хохолкам распознавали особей своего вида, отличали своих от чужих: у близкородственных видов хохолки всё равно отличались. Но у разумных черепах вариативность хохолков настолько высока, что по ним можно идентифицировать конкретную личность.

В связи с этим, у черепах развитое цветовое зрение. Питаются они фруктами, цветами, листьями, но не брезгуют и насекомыми. Вокализация необычно развита, тут полная аналогия с попугаями. Воспроизводят все звуки леса, обозначая свою территорию и отпугивая потенциальных врагов. «Это наше дерево, и мы его объедаем!»

У самок передний панцирь состоит из двух отдельных пластин, грудной и брюшной. Брюшная скрывает под собой сумку и, собственно, образует переднюю часть сумки. В нормальном состоянии вход в сумку — это узкая щель между грудной и брюшной пластинами. Но даже в закрытом состоянии между животом самки и внутренней поверхностью панциря остаётся свободное пространство, это тот самый изначальный инкубатор, «внутреннее гнездо». Напряжением мышц таза самка может открывать сумку — брюшная пластина откидывается вперёд, натягивая складки кожи и образуя достаточно широкое отверстие, позволяющее взаимодействовать с содержимым внутреннего кармана. Принцип работы слегка напоминает устройство старых мусоропроводов.

По краям брюшная пластина перфорирована, там есть дырочки, по которым в сумку поступает воздух. У самцов грудная и брюшная пластина срощены. И если мерить пропорции, самцы чуть более «вытянутые», и у них длиннее шея, а у самок чуть более округлый панцирь. Но нетренированный человеческий взгляд таких тонкостей не различил бы, самцы и самки невероятно похожи, половой диморфизм практически отсутствует. Наружных половых органов нет, размеры тела идентичны.

Сумчатым черепахам свойственна моногамия, они образуют устойчивые пары.

Самец оплодотворяет самку, самка откладывает яйца, в кладке обычно три яйца, но бывает до пяти. Самец помогает самке перенести яйца в сумку, где они находятся до созревания. Вылупившиеся детёныши остаются в сумке. Кормит их традиционно самец. Он перемалывает и перетирает еду своим клювом и ороговевшим языком, затем самка открывает сумку, из неё высовываются головки детёнышей, самец сплёвывает получившуюся кашицу в их мягкие клювики. Периодически самец и самка достают детёнышей из сумки, по одному, и удерживают их на вытянутых руках, чтобы те могли погадить. Потом детёныши вырастают, перестают помещаться в сумку все вместе, а потом и по отдельности, и дальше просто ходят за родителями.

Размножение строится по принципу «то пусто, то густо» — пока семья не поставит на ноги текущий выводок, на что уходит много лет, новой кладки не будет. Живут черепахи долго, и в жизни одной пары таких циклов может быть несколько.

Теперь поговорим о том, как наши герои встретились.

Сумчатые черепахи не были любимой пищей летучих лисиц, хотя летучие лисицы время от времени их всё-таки ели. Хватали в когти, поднимали к небесам и сбрасывали вниз на камни, как земной орёл земную черепаху — просто потому, что могли.

Но сумчатые черепахи были пересмешниками, и, помимо прочего, они умели копировать звуковую коммуникацию летучих лисиц, что делало их в глазах лисиц интересным и заслуживающим внимания объектом. Как всякий сложный и умный хищник, лисицы любили играть, и черепахи постепенно становились их любимыми игрушками. (Они точно не воспринимались, как конкуренты-хищники, черепахи не покушались на еду лисиц и вообще не представляли особой угрозы.) К тому времени, у лисиц уже сформировалось бережливое отношение к ресурсам, и они постепенно переходили к разведению полезных существ, пусть на тот момент ещё не осознанному.

Лисицы таскали черепах с места на место, устраивали на них шуточную охоту, «селили» их поближе к гнёздам и знакомили с ними детёнышей. Лисицы пытались общаться с черепахами и слушали их выученные реплики. Можно сказать, что одним из базовых мифов цивилизации разумных сумчатых черепах был миф об Эдипе и Сфинксе: могучее крылатое существо задаёт тебе загадку, смысла которой ты до конца не понимаешь, но молчать нельзя, а если ему не понравится твой ответ, оно тебя убьёт.

В «полон», безусловно, попадали и детёныши, и самки с полной сумкой. Кто-то даже умудрялся образовать семью и произвести на свет новое поколение. Выживали те, кто лучше переносил постоянный стресс, кто обладал наиболее гибким языковым поведением, кто способен был наиболее успешно «общаться» и так или иначе взаимодействовать с лисицами.

Нормальным поведением для всех живых существ, вынужденных делить остров с лисицами, был страх перед шелестом крыльев, перед огромной крылатой тенью. Патологией был интерес к Крылатой Смерти, стремление оказаться к ней поближе, потрогать её шёрстку, потискать её детёнышей. Но именно подобная патология внезапно оказалась адаптивным преимуществом и фактором выживания. Черепахи научились любить лисиц. [Биолог-паразитолог мог бы высказать циничную гипотезу о том, что лисицы заразили черепах своими паразитами, а паразиты заинтересованы в том, чтобы промежуточный хозяин «любил» окончательного хозяина и стремился к нему.]

По времени и масштабу описываемые события были сравнимы с антропогенезом, это миллионы лет. От ситуативного сожительства наши виды перешли к взаимовыгодному сотрудничеству — хотя сожительство поначалу было недобровольным, а сотрудничество в первую очередь исходило из интересов только одной стороны. Лисицы научились дрессировать свои «игрушки» и использовать их для дела. Черепахи начали работать на лисиц, ухаживая за их хозяйством. Они следили за травоядными, заботились о нужных растениях, подкармливали рыб в прудах. Полезные особи передавали гены дальше, бесполезные и глупые отбраковывались.

У черепах обнаружился талант к орудийной деятельности. В первую очередь у них были цепкие и ловкие руки, в то время как лисицам с их крыльями приходилось обходиться зубами и задними лапами. Конечно, подобно земным врановым или человекообразным обезьянам, лисицы были способны отломать и обгрызть палочку нужной длины, чтобы выковыривать мелких животных из норы или дупла, и они вполне умели колоть камнями раковины каких-нибудь моллюсков. Но черепахи всё это делали лучше, и с какого-то момента они начали изобретать и совершенствовать собственные орудия.

К этому моменту у черепах уже был свой язык. Это были сигналы-выкрики-команды лисиц, усвоенные черепахами для коммуникации с лисицами, но ставшие средством общения черепах между собой, в рамках их трудовой деятельности. На радость Энгельсу, рабский труд черепах на лисиц сделал из черепахи «человека», сумчатые черепахи обрели полноценный разум. Но общение и сожительство с разумным существом сделало «человека» из летучей лисицы, пусть это был и совсем другой человек. Иначе говоря, на тот момент ещё неразумные, но очень умные и способные к сознательной деятельности лисицы приручили очень умных черепах и методом естественного-искусственного отбора (селекции без замысла) вывели из них разумных существ. Произошедший от сигналов лисиц язык черепах стал полноценным инструментом анализа, размышлений и рефлексии — и вернулся к лисицам обратно, уже от черепах. Лисицы «заразились» разумом.

Совершенно разные по структуре мозги этих двух рас стали развиваться синхронно, являясь вместилищем общей культуры, одних ментальных программ. В каком-то смысле черепахи всё больше вписывали лисиц в свои социальные структуры, подобно тому, как лисицы когда-то включили черепах в свою (прото)-хозяйственную деятельность.

После того, как черепахи изобрели копья, дротики, копьеметалки, пращи и луки, они стали представлять для лисиц большую угрозу, чем лисицы для них. Но отбор шёл между отдельными группами, являющимися носителями различных социальных моделей. Выигрывали те, где черепахи и лисицы сотрудничали наиболее плотно и действовали совместно. По крайней мере, в случае силовых конфликтов они превосходили и группы отдельно живущих разумных черепах, и тех лисиц, чьи черепахи всё ещё оставались бесправными «говорящими орудиями». (Не говоря уже о реликтовых группах архаичных, «дочерепаховых» лисиц.)

Летучие лисицы могли использовать задние лапы, чтобы с пикирования метать заранее изготовленные снаряды и дротики. Примотанная к лисице за счёт кожаной сбруи черепаха понижала манёвренность и радиус действия своего «самолёта», но обеспечивала лишнюю пару глаз и лишнюю пару рук в воздушном бою — рук, которые могли держать лук или копьё.

Наконец-то мы подходим к истории Города с большой буквы. Тут я решил почти целиком позаимствовать схему Джейн Джекобс. На острове-миниконтиненте был огромный потухший вулкан. Территорию вулкана исторически удерживала особенно крупная и агрессивная группа летучих лисиц. Где-то внизу, рядом с вулканом, возникло постоянное поселение каменного века — из лисиц (охотников) и черепах (собирателей). У них был доступ к обсидиану, важнейшему материалу для изготовления инструментов, и в обмен на этот обсидиан жители протогорода приобретали, сначала через цепочку посредников, а потом и напрямую, различные ценные вещи, будь то какой-нибудь редкий пигмент или ракушки с побережья. И еду.

Сельское хозяйство в Городе возникло естественным образом, на основе практик, существовавших ещё до появления разума, начиная с привычки лисиц оставлять потенциальную еду живой, на будущее, и участии черепах в заготовке еды для лисиц. За исключением этой проторазумной стадии, общей для всех групп лисиц и черепах, всё опять же укладывается в схему Джекобс. Город был местом централизованного хранения «живых консервов» и растительной пищи, а затем стал центром производства продовольствия. Уже сильно позже земледелие и животноводство (включающее в себя рыбоводство и разведение кормовых пород членистоногих) было вынесено за пределы городской черты.

Но дальше события развивались иначе. У Джекобс город может появиться только за счёт торговли с другим городом, в рамках сети торговых путей, узлами которой и являются настоящие города. Поэтому, в рамках её модели, первые несколько городов должны были развиться почти одновременно, за счёт торговли друг с другом, создав этим ту самую сеть. После чего сеть продолжила жить и живёт до сих пор, меняется только её конфигурация и список узлов. Города создают новые города, города умирают, но товары продолжают перемещаться.

Но на острове первый город не умер. Наоборот, другие населённые пункты, на побережье, у рудников, полей или иных важных мест, которые помогли родиться первому городу, сами так никогда и не выросли до настоящих мегаполисов, ни объективно, ни в глазах местных жителей. Вместо сети городов появился один Город, собирающий товары и ресурсы со всей острова. Город, чья единственность и уникальность сохранялась на протяжении всей известной жителям истории, от каменного века и до нового времени, и в рамках всего известного им мира, окружённого бескрайним морем. Город значит для них больше, чем Рим для Римской империи или Константинополь для Византии — это центр местной культуры, религии, мировоззрения и просто обитаемой Вселенной; уникальное пространство, прописанное в языке и самом мышлении. Все остальные населённые пункты, где живут и работают разумные существа являются не более чем путевыми станциями на одной из дорог, ведущих в Город.

Если мы примем это, как объективный факт, нам придётся предложить гипотезу, которая бы его объясняла. Очевидная разница с Землёй состояла в том, что лисицы, разумные и обладающие речью существа, умели летать и даже переносить по воздуху небольшие грузы (размером с сумчатую черепаху, 1 шт.). Мы взяли каменный век и добавили туда лёгкую авиацию. Это означает резкое ускорение информационного обмена, рост связности. Парадоксальным образом, повышение эффективности коммуникаций приводит к росту централизации. Племена, контролировавшие те или иные ресурсы, перенесли свои «головные офисы» в Город, потому что они торговали с Городом. Можно сказать, что благодаря этому в Городе, помимо всего прочего, возник прообраз биржи, где шла торговля товарами, физически находившимися в другом месте — именно за счёт того, что информация передавалась со скоростью полёта лисицы, и встретив утро на побережье, можно было к вечеру оказаться в Городе.

Если бы в ранней истории у Города нашёлся бы внешний враг, который бросил бы ему вызов и выиграл борьбу, или если бы древний вулкан проснулся и уничтожил бы Город своим дыханием — знакомый нам сюжет Атлантиды! — всё могло сложиться иначе. Но это не произошло, а потому Город стал общим местом и мерой всех вещей. Во всех последующих конфликтах речь шла о переделе власти в Городе, о том, чтобы попасть в Город и стать кем-то в рамках Города. Город был единственным, но не единым, и городскую жизнь всегда определяло противостояние различных группировок, партий, профессиональных и религиозных объединений. Войны, по сути, велись в черте Города, «воздушная кавалерия» была орудием уличных боёв, а «контроль за крышами» — важным элементом местного военного дела. Кто контролировал Город, тот контролировал весь окружающий мир.

Спустя века и тысячелетия после своего рождения, город по-прежнему стоит у подножия потухшего вулкана. Он пережил огромное количество войн, революций, стихийных бедствий, эпидемий, пожаров и прочих кризисов. Он много раз перестраивался, эпоха наслаивалась на эпоху, менялись законы и социальные нормы. Но на крышах всё ещё расправляют крылья летучие лисицы, и среди них есть потомки древней семьи богов, когда-то владевших вулканом.

Летучие лисицы и сумчатые черепахи
(с) arishai

Вещи, дома, механизмы, всё вокруг создано умелыми руками сумчатых черепах, они принимают все политические и экономические решения. С человеческой точки зрения, летучие лисицы теперь существуют при черепахах, как их разумные и владеющие речью домашние животные, крылатые лошади. Лисиц всё устраивает — черепахи их кормят, лечат, развлекают разговорами и расчёсывают им шерсть. На самом деле, всё сложнее. Коллективный профиль цивилизации складывается из двух разных характеров. Черепахи — флегматичные, основательные, упорные и упрямые, стратеги и инженеры. Лисы — игривые, интуитивные, наивно-хитрые и капризно-избалованные, с ноткой былой кровожадности, фантазёры и поэты. Одни не могут без других. Черепахам лучше думается в присутствии лисиц, а лисицам лучше придумывается. Как я уже говорил, их коллективное мышление, как социальный феномен, в конечном счёте функционирует за счёт того, что мысли и идеи циркулируют между двумя очень разными в биологическом смысле устройствами.

Поршнев бы решил, что парадокс, сделавший черепах разумными, состоял в осознании того, что ты вынужден жить рядом со своим самым страшным хищником, и он может в любой момент тебя убить. Но ты его любишь. В этом плане, сумчатые черепахи обладают умеренной «поршневостью». Но сама история у них не «поршневская», никакого восстания против Древних Богов-каннибалов с их последующим истреблением. Доставшиеся сумчатым черепахам боги были трикстерами. Они создали смертных для развлечения, в качестве домашних животных — а потом смертные выросли и одомашнили богов. И теперь у них одна цивилизация на двоих.

[И они бы точно занимались сексом друг другом, вставила тут Оля. Когда они были не очень разумными, самцы летучих лисиц точно могли удовлетворять похоть с черепахами, по принципу «мальчик, девочка, какая в клоаку разница». Если они аналоги млекопитающих, то они вполне могли быть аналогичны известным нам видам и в этом. А когда они стали разумными и образовали один народ, среди них наверняка встречались «сапиентосексуалы», для которых критичным был только факт разумности партнёра, а не его конкретная биологическая принадлежность. Твёрдый, шершавый, ороговевший язык сумчатых черепах — это просто подарок для милых дам. Ладно, это звучит пошло, но как ксенологи, мы не имеем права опускать такие детали.]

Как я уже неоднократно говорил, миниконтинент, на котором была заперта цивилизация черепах и лисиц, находился посреди огромного океана. Даже если какой-нибудь страшный ураган мог забросить лисицу (или черепаху на унесённом в море дереве) к другим землям, у несчастных не было бы возможности вернуться домой и рассказать об увиденном. Большую часть своей истории черепахи и лисицы принимали как факт, что океан бескрайний, а их земля — единственный клочок суши в мире. Кораблестроение у них развивалось медленно, потому что им некуда было плавать, не с кем торговать за морем, не с кем воевать. Оставалось только ловить рыбу и возить отдельные грузы вдоль берега. Но демон технического прогресса был пробуждён, и развитие шло своим чередом. Рыболовецкие корабли заплывали всё дальше, и наука поставила вопрос об организации первой кругосветной экспедиции, или экспедиции к одному из полюсов (сферичность планеты была им уже очевидна). Какие-то корабли нырнули за горизонт и бесследно исчезли. Но одна экспедиция вернулась с фантастическим открытием — за пределами острова существует другая земля, огромная и пригодная для жизни, населённая дикими зверьми, похожими и непохожими на известных животных. Для планетарной цивилизации наступил период великих географических открытий, который должен был перевернуть всю их картину мира. Если во Вселенной может быть больше одной земли, то может ли там существовать больше одного Города?

Но тут в окрестностях Города совершил посадку земной космонавт…

КОНЕЦ